Чтение онлайн

– Это их Андрей Андреевич так воспитывает, - ткнул пальцем Довгалюк в директора школы.

Андрей Андреевич, который после четвертой рюмки не брал на себя никакой ответственности, запротестовал:

– Все на школу! А как же с воспитанием в семье? Это я вам скажу, тоже проблема. Вечная проблема.

– Вот у сына своего и спроси, Андрей Андреевич.
– Завфермой объяснил гостю: - Сын у него окончил университет, живет в городе. Так он мне что говорит? Вы, говорит, варвары, развели здесь корриду...

– Корриду?

– Ну да, бой быков. Мы, понимаете, построили новое помещение для скотины. На пятьсот голов. С электропастухом. Не знаете? Мы вам покажем. Очень простое устройство: электрические провода оголенные и по ним пропускается ток. Поднимет бычок голову, а его по рогам. Чтоб, значит, не двигался. Они, когда двигаются, в весе теряют.

– А как же они пасутся?

– Они у нас не пасутся. Пасутся коровы - на другой ферме, с молочным направлением. А у нас мясное направление. У нас бычок как родился, так сразу его сюда. И отсюда - только на бойню. Такое усовершенствование. Большой прирост мяса.

– Так они у вас и света белого не видят?

– Не видят. У них другое направление. Их дело вес давать. Даст вес может считать, что миссия его выполнена.

– План у нас большой по мясу, - пояснил Довгалюк.

– Значит, если голову поднимет?..

– Сразу по рогам. Электропастух у нас не спит, не гуляет.

– Да, это коррида...
– сказал гость.

– Представляете, как называет? Коррида, говорит. Думает, мы не знаем, что такое коррида. Это вы, Андрей Андреевич, воспитали такого сынка. Никакого понятия об экономике.

– Он у меня физик. Теоретик, - как бы оправдываясь, сказал Андрей Андреевич.

– В теории оно, конечно. А вот на практике...
– Загогуля покрутил головой, то ли выражая свое отношение к практике, то ли к тем, кто ее недооценивает.
– Я вам так скажу: жизни они не знают.

– А эти - знают?

– Эти? Знают!
– уверенно сказал Загогуля, но тут же спохватился: - Кто - эти?

– Бычки.

Завфермой засмеялся:

– Это что - такой анекдот? Им, бычкам, знать жизнь необязательно. У них другое направление: мясо давать.

– У каждого в жизни свое направление, - философски обобщил Загогуля. Угадаешь - твоя взяла, не угадаешь - всю жизнь будешь мучиться. Вот вы, к примеру, читаете лекции о любви и дружбе. Это ваше направление.
– Загогуля блаженно улыбнулся.
– Хорошо это у вас получается, особенно о любви. Моей бы Марьке такие лекции каждый день слушать.

– А они у вас не знают любви.

– Они не знают?
– возмутился завфермой.
– Да вы спросите Андрея Андреевича! Он у них директор.

– Я говорю про бычков.

– Опять вы шутите!

– Не шучу. И не подумайте, что я против решения мясной проблемы. В этом мы все заинтересованы, но ведь не любой же ценой. Сами подумайте: всякое существо на земле рождается для жизни. Природа вокруг такая - да если ее не увидеть, незачем и рождаться на свет.

– Им нельзя не рождаться, у нас план, - напомнил Загогуля.
– Они у нас для дела рождаются и для дела живут.

– Ты-то, Степан, живешь не только для дела, - сказал Андрей Андреевич, который после пятой рюмки начинал переходить на личность.
– А если б тебя вот так - по рогам? Чуть что - по рогам?

– Меня и так по рогам.

– А меня? Меня не по рогам?
– горячился завфермой.
– Да я, если хотите, буду лучше в хлеву стоять на всем готовеньком. Я бы стоял смирно, голову не поднимал, пусть меня только про план не спрашивают.

– Коррида...
– сказал гость.
– Так, глядишь, у нас ни дружбы, ни любви не останется. Одна коррида.

– Зачем же смешивать мораль с экономикой?
– обиженно заметил Довгалюк, председатель сельсовета.

– А они сами смешиваются. Как в этом анекдоте со свиньей. Глазом не успеешь моргнуть - свинья уже сидит в тачке.

– Сидит, - сокрушенно кивнул Загогуля.
– Я ей, главное, говорю: ты хоть мать пожалей. А у нее - никакой жалости.

– Откуда ж у нее жалость возьмется? Коррида!

– Какие-то грустные у вас анекдоты, - сказал Довгалюк. И его поддержал завфермой:

– Анекдот должен быть анекдот, а дело должно быть дело. Нельзя любовь и дружбу переносить на быков, иначе мы никогда не решим мясную проблему. Мораль хороша, когда решена мясная проблема.

– Так ли она хороша?
– усомнился гость.

Загогуля в третий раз за вечер вздохнул:

– Какая там мораль! Мораль давно уже сидит в тачке.

– Ну, я пошел, - сказал директор школы Андрей Андреевич, который после шестой рюмки всегда шел спать.

1980

ДАЛЕКО ЗА СПИНОЙ

Дядя Федя вышел на пенсию, оглянулся и увидел свою жизнь. Прежде он редко на нее оборачивался. Он даже не задумывался, есть она там или нет, а она, оказывается, неотступно брела за ним и теперь, устав от долгой дороги, прилегла за его спиной - вся как на ладони.

Где-то там, в ее начале, до сих пор стреляло и гремело - была война. Другие жизни обрывались, а его текла и текла, как тоненький ручеек сквозь пожары и стихийные бедствия. И вот дотекла до пенсии. Чудеса!

Там, где кончалась война, дядя Федя увидел себя на базаре большого города. Он продавал картину. Тогда многие кормились живописью. Кошечек рисовали, собачек. Лирические картинки с душевными надписями.

Дядя Федя тоже решил подработать живописью, хотя его больше увлекала литература. Но литературой подработать нельзя - так, чтобы написал и сразу на продажу. Правда, есть и такие, что пишут на продажу, но на базаре это не продашь, непременно нужно где-нибудь напечатать. И все же любовь к литературе воспитала у дяди Феди вкус не только к занимательной форме, но и к глубокому, серьезному содержанию. Он не стал рисовать собачек и кошечек, а выбрал более достойный и даже знаменитый сюжет: Иван Грозный убивает своего сына.

Дядя Федя никогда не видел эту картину в подлиннике и срисовал ее с репродукции, напечатанной в каком-то журнале. Там, в журнале, картина была уменьшена, а он ее увеличил, так что получилось опять, как в подлиннике, только нарисовано похуже.

Все на картине дяди Феди было, как на картине Репина: и кровь, и смерть... Но время было не то, чтоб кого-то удивить кровью и смертью. Может, потому на картину и не было покупателей.

Дядя Федя стоял с картиной долго, чуть ли не целый день. Внутри у него было сухо и пусто, как будто там поместилась вся Голодная степь, о которой он читал в учебнике географии. Так и простояли целый день на базаре втроем: один наяву, двое на картине - и неизвестно, кто из них хуже выглядел: убитый сын, безумный отец или он, дядя Федя, не нарисованный, а живой, посторонний в сюжете великого Репина.