Чтение онлайн

Интересно было бы знать: эта мысль о собеседовании между представителями старой веры и официальной церкви в присутствии царя, возникла ли она во время самих собраний в Москве? Савва Романов, широко осведомляющий нас о ходе событий, по этому поводу молчит. Более вероятно, что эта мысль входила в план, представленный на одобрение еще Аввакуму.

Посещение патриарха, состоявшееся 28 июня, дало возможность последнему лишь прощупать противников. 5 июля 1682 года около 10 часов утра ревнители древней веры торжественной процессией отправились в Кремль. Перед ними несли крест, иконы Божией Матери и изображе ние Страшного суда, зажженные свечи, Евангелие и нужные для ученого спора книги. За ними следовала огромная толпа. Люди, стоявшие вокруг, показывали друг другу наставников веры, монахов, на головах которых спускались до самых век куколи, совершенно как у древних святых. О них говорили с восхищением: «Вот уж эти брюха себе не отъели». Для всего верующего и доверчивого мелкого люда то был день, долженствовавший решить судьбу Церкви. Тут не было никакой политической преднамеренности, никаких корыстных побуждений. Была искренняя вера, слепая надежда на искренность спорящих, даже у главарей детская наивность: 23 июня Хованский обещал Никите, что помазание царя на царство будет происходить по старому обряду и по его указанию приготовлены просфоры с прежним восьмиконечным крестом; конечно, 25-го, в день венчания на царство, он даже не смог войти в собор!

В то время как толпа ждала конца службы на Кремлевской площади, два посланных патриархом священника прочли вслух бумагу, которой стремились подорвать уважение к Никите. В бумаге этой говорилось о его предыдущих отречениях. Никите и Сергию с большим трудом удалось спасти одного из чтецов от гнева своих друзей. Они хотели было устроить споры открыто при всем народе. Однако, под предлогом надежной охраны царской особы, власти перенесли прения в Грановитую палату. Успокоенные поручительством Хованского, участники диспута согласились вместе с выборными от стрельцов пройти в зал, где уже находились Софья, ее тетка, сестра и царица Наталья. Справа от них сидели патриарх и архиереи, слева высокие сановники.

Те, кто принес сюда народные думы и чаяния, тут же превратились в обвиняемых, а обещанные прения – в судилище. «Зачем в царские палаты пришли, чего хотите с неслыханной такой дерзостью?» – кричала Софья. «Праведного рассмотрения с вами, новыми законодавцами, и чтобы Церкви Божии были в единении и мире»! – сказал Никита. «Миряне должны повиноваться пастырям. Книги были исправлены с греческих и славянских харатейных книг по грамматике, и вера от этого не изменилась. А вы, вы грамматикою разума не коснулись и не знаете, какую он имеет силу», – поучал патриарх. После возражения Никиты взял слово новый архиепископ Афанасий. Он говорил, что Никита якобы поднял на него руку. Правительница устранила его от разбирательства. Тогда перешли к чтению челобитной; чтение часто прерывалось криками приведенной в негодование Софьи, ее призывами к преданности стрельцов и ее угрозами. Епископы отваживались лишь на редкие восклицания. Затем, так как пришло время всенощной, все разошлись, отложив продолжение спора на неделю. Сторонники старой веры вышли из Грановитой, показывая истинный крест и восклицая: «Сим победим!» На Красной площади они отчитались перед народом и вновь прочли Соловецкую челобитную.

Измученный Никита упал в припадке, изрыгая пену. Затем все вернулись в Гончарную слободу и отслужили благодарственный молебен в церкви Спаса в Чигасах; расстались, уверенные в торжестве истины.

Увы! Эти глубоко верующие люди имели дело с политиканами. Ни Софья, ни Иоаким не имели ни малейшего намерения вести искренний спор с бунтарями-мужиками. Они пустили в ход изведанные способы всех правящих в отношении управляемых, обласкали одних, запугали других; заверили иных, что их подчинение будет вознаграждено исполнением их желаний; в общем, стрельцы дали себя разобщить. Сумели отделаться от вожаков: не прошло и недели, как были арестованы монахи, Сергий был отправлен в Спасский монастырь в Ярославль, многих мещан выслали на Терек. 11 июля на рассвете на Красной площади был обезглавлен Никита; тело же его было брошено собакам [1846] .

Когда летом 1682 года сибирские посланцы возвратились в Пустозерск, они не нашли больше тех, от кого ждали совета, как им быть: выбирать ли жизнь или смерть? [1847] Весть об этом распространилась среди христианских общин. Вместо того чтобы посеять страх, на что надеялся Иоаким, гонение лишь распалило мужество. В сентябре 1686 года арестованные старообрядцы Кинешмы твердили тем, кто их увещевал: «Хотим пострадать, как пострадал отец наш протопоп Аввакум» [1848] .

В начале синодиков стояли имена Аввакума, Лазаря, Епифания и Федора: всюду молились за них, в то же время к ним обращались, как к блаженным [1849] . В Чирском скиту, на Дону, 7 января 1687 года чудесным образом перенесенный в рай ребенок видел протопопа и других мучеников, увенчанных славой – это видение, закрепленное письменным повествованием, скоро стало достоянием широких народных масс [1850] . Архиепископ Афанасий в 1691 году приписывал упорство «раскольников» своей епархии народной памяти о заключенных Пустозерска [1851] .

В те времена, когда добрые христиане не признавали иных изображений человеческого лица, кроме икон святых, уже иногда писался лик Аввакума. Пример тому исходил, без сомнения, из Онуфриева скита: инок Сергий повелел написать изображение своего учителя, перед которым поклонялись в молитве тайком, чтобы не давать повода к упрекам или гонениям [1852] . Это первое изображение, как бы оно ни было стилизовано, должно было быть точным. К несчастью, ничто не говорит за то, чтобы последующие иконописцы руководствовались им. Подлинник был таков: священник, изображенный во весь рост, высокий, худой, с выразительными глазами, длинной остроконечной бородой, ниспадающими на плечи волосами, облаченный в ризу и епитрахиль, пальцы правой руки сложены для благословения, в левой же руке он держит развернутый свиток, на котором можно прочесть первые слова: «Братия мои возлюбленные…» Иногда изображалось небо, ангелы, Богоматерь и Исус Христос, с любовью взирающие на него и благословляющие его: «Не бойся, раб Мой, – Се Аз с тобою» [1853] . Иногда изображение обрамлялось, как делалось для святых, сценами, отражающими в миниатюре эпизоды его жизни: он сжигает себе руку над свечой – ему показываются три корабля – он изгоняет ученого медведя – он наказует грешника – ангел посещает его в темнице – он предстает перед епископами – умирает на костре [1854] . Иногда также протопоп бывал изображен перед алтарем и восьмиконечным крестом, держа в одной руке Евангелие, а другой показывая соединенные указательный и средний персты [1855] . Эти изображения распространились настолько широко, что синодальное управление должно было предать грозной анафеме не только «раскольника» Аввакума и его последователей, но и тех, кто осмеливался «намалевать своего гнусного идола»: «чтобы избежать скандала», надлежало «сжечь этого идола всенародно» [1856] . Эта мера не достигла цели, так как в 1724 году были вновь обнаружены иконы Аввакума. Канцелярия по делам раскольников предложила, а Синод отдал распоряжение сжечь их. Но политика того времени была весьма сложна. После совещания с Сенатом это решение было отменено: «Изображение отца раскола, преданного анафеме, еретика, почитаемого среди раскольников святым», не должно быть сожжено, но владеющие таковым обязаны сообщить о нем духовным властям [1857] .

Аввакум в эту пору уже вошел в историю. Почти уже не оставалось людей, знавших его. После казни семья его продолжала жить в Окладниковой слободе. Но настал день, когда Анастасия с сыновьями Иваном и Прокопием были выпущены из своей земляной темницы, об этом свидетельствует то, что Иван в течение недолгого времени был дьячком в церкви Богоявления. Когда князь Василий Голицын, фаворит Софьи, оказался высланным на Мезень [1858] , Иван стал взывать к его заступничеству. Соответствующий указ пришел в 1692 году. Все три изгнанника вернулись в Москву. Сначала они жили в Елоховской слободе, у своего родственника Меркула Лукьянова, затем на Шаболовке в приходе Святой Троицы, у капитана Якова Тухачевского, возможно какого-нибудь родственника прежнего пустозерского воеводы. Там Анастасия в 1711 году и завершила свою многотрудную жизнь, исполненную преданности и героизма. Что за жизнь изведала в Москве вдова родоначальника старообрядчества в царствование Петра Великого! Нет никакого сомнения в том, что она осталась верной вере своего мужа, что она почитала его как мученика и святого, следуя его учению так же, как тогда, когда она следовала за ним и поддерживала его во время его пребывания на земле; с ужасом, надо думать, смотрела она и на ежедневные новые победы антихриста. По-видимому, на Шаболовке сохранилось как бы небольшое ядрышко друзей истины. Весьма любопытно, что в 1710 году основатель секты оригенистов, Суслов, обосновался там же. Возможно, что эта небольшая группа домов, пока здесь не выстроили в 1699 году деревянной церкви, и ускользала от бдительности властей [1859] . Но затем волей-неволей Анастасии и Ивану пришлось признать власть приходского священника Филиппа Феофилактова: тогда, наверное, им и вспомнились все уловки их мужа и отца, чтобы уклониться от кощунственных благословений и ложных таинств! Иван делал вид, что исповедуется у Филиппа, изредка заходил в церковь и при народе крестился тремя перстами. Когда только это было возможным, он не делал этого. Не было ли это постоянной мукой, эта жизнь в вечном страхе и в полу-обмане?

Если Анастасии удалось умереть без тревог, то сыну ее не выпало на долю такого счастья. 24 июня 1717 года он был арестован приходским священником и дьяконом церкви Вознесения, что у Серпуховской заставы: они признали в нем человека, который восемь лет назад присутствовал при смерти некоей Евфросинии, что-то засунул ей в рот и хотел было похитить ее тело, чтобы по-своему похоронить его; далее, они также признали в нем человека, которого они затем встречали у явных «раскольников» и который избегал их благословения. Допрошенный Стефаном Яворским, Иван сознался, что это действительно он, сын своего отца, но отрицал все остальное: он входил в те дома лишь для того, чтобы попросить там подаяния. Пробыв долгие месяцы в заключении, он был потом освобожден и сдан на поруки.

В 1720 году, уже будучи стариком – ему было тогда уже около семидесяти пяти лет – он был снова отправлен в Приказ церковных дел в Москве. Он сознался, что не причащался с 1714 по 1719 год. Его заставили подписать заявление, по которому он «отца своего Аввакума за православного не приемлет и вменяет его за сущаго святей церкви противника и всех злых его дел отрицается». Однако он все же был отправлен в Санкт-Петербург, где начальник Тайной канцелярии Петр Толстой в присутствии архимандрита Александро-Невского монастыря вновь принуждал его «отступиться от веры и проклясть раскольников». Его собирались было отправить в Кирилло-Белозерский монастырь, но 7 декабря 1720 года его нашли в темнице мертвым [1860] .

Аввакум пережил себя отнюдь не благодаря точным воспоминаниям о том или ином его поступке. Мало кто мог в то время определить его конкретные действия, уточнить даты, поставить их в связь с текущими историческими событиями. Кто слышал в те годы о протопопе Стефане Вонифатьеве, о Неронове и о ревнителях благочестия? Официальная церковь слишком презирала этих фанатиков, а старообрядцы были слишком деятельны в конкретном своем благочестии, слишком проникнуты сегодняшним днем своей веры, чтобы особенно много размышлять о прошедшем. Протопоп продолжал пребывать среди них как бы живой благодаря своим писаниям. Их снова и снова любовно переписывали, не как литературные произведения, но как всегда своевременные ответы, всегда полезные советы, всегда нужные наставления. Смотря по склонностям и по потребностям, эти сочинения либо воспроизводились с необыкновенной точностью, либо их разделяли на части, которые потом переставлялись. Иногда их присоединяли к другим чтимым произведениям, как, например: к Челобитной Авраамия, к Житию Епифания, к Соловецкой челобитной. Порой находились желающие иметь полное собрание всех произведений протопопа: известно, что в 1689 году некий купец Михаил обладал сборником писем Аввакума в девяносто восемь листов. Найдено около двенадцати рукописей XVII века, содержащих списки посланий Аввакума; гораздо более многочисленны рукописи XVIII века [1861] .