Чтение онлайн

Не подлежит сомнению, что во всей политике Вашингтона по отношению к посткоммунистической России отсутствовало подлинное сотрудничество; термином так часто злоупотребляли, что превратили в простое клише. Несмотря на те пространные разговоры, которые администрация Клинтона вела о мире после «холодной войны», она по сути увековечила основные принципы принятия решений, характерные для политики «холодной войны». Идеология, милитаризованное мышление, решения, основанные на принципе «нулевого варианта» — всё это отличало политику той эпохи. С начала 90-х гг. для новой администрации идеология стала ключевым элементом миссионерской политики. Военные доводы сыграли основную роль в расширении НАТО и решении о начале воздушной войны против Югославии (а также семи других стран, которые также в разное время подверглись нападению с применением бомбардировок, либо с использованием других видов оружия). А «нулевой вариант» стоял за импровизациями американской администрации в регионе Каспия.

Новая политика по отношению к России окажется успешной лишь в том случае, если на смену опасным анахронизмам придёт здравый смысл, политическое и дипломатическое мышление, а также примат интересов взаимной безопасности, что означает подлинное, а не мнимое сотрудничество. Без этого ничего нельзя будет сделать ни с опасной нестабильностью в России, ни с ситуацией вокруг её оружия массового поражения, ни даже с менее серьёзными проблемами. Если воспользоваться примером Косова, с которым у Соединённых Штатов связаны огромные ставки, то, в конце концов, здесь потребуется дипломатическое, а не военное решение, которое, возможно, сведётся к политическому разделу. Без полноправного участия России достичь этого нельзя. Есть и другие примеры, среди которых следует указать на Ирак.

Необходимо тем самым, если мы конечно хотим снова привлечь Россию к сотрудничеству, подняться над господствующими настроениями: «победитель забирает всё» — и осознать, что даже в нынешнем ослабленном состоянии у Москвы есть законные интересы, права и потенциальные возможности для участия в мировых делах. Для Кремля его статус связывается ныне с членством и правом вето в Совете Безопасности ООН, — тем единственным неядерным преимуществом, которое у него осталось.

Неуважение, которое в 90-е гг. администрация Клинтона проявляла к ООН, используя односторонние действия в рамках НАТО, стало основным фактором, обусловившим отход России от сотрудничества. Соединённые Штаты должны теперь вновь привлечь Организацию Объединенных Наций к сотрудничеству, рассчитывая на возможные коллективные действия. Однако это нужно не только для установления более тесных связей с Москвой{295}. Зловещие признаки нового ядерного века, ознаменованного нестабильностью в России, тревожат многие страны. И ни одна из них, даже «единственная оставшаяся сверхдержава», не сможет справиться с опасностью в одиночку.

И в более широком смысле для Америки настало время сдерживать свои импульсы сверхдержавы. На протяжении полувека после Второй мировой войны Соединённые Штаты представляли Запад, формируя и руководя его отношениями с Россией. Их полномочия принимались как данное — нечто нормальное и даже естественное — однако с географической и исторической точки зрения всё выглядит несколько иначе. Если России суждено когда-нибудь интегрироваться в западный мир, то она станет в значительной степени европейской страной и, главным образом, благодаря своим связям с другими европейскими государствами, а не с Америкой. Альтернативой «холодной войне» является не «Pax Americana», а то, что когда-то Горбачёв называл «нашим общим европейским домом».

Соединённым Штатам по-прежнему должно принадлежать первое слово в обеспечении безопасности и сокращении количества оружия массового поражения, но в других областях они должны постепенно отходить от той ведущей роли, которую на протяжении пятидесяти лет играли в отношениях Запада и России. Разумеется, это вызовет много протестов. Во время «холодной войны» инициативы советской России в Европе встречались с противодействием американских политиков и экспертов, рассматривавших их как заговор и попытку привлечь союзников Америки на свою сторону. Это ревнивое отношение несомненно сыграло роль в том, что после окончания холодной войны Соединённые Штаты настаивали на расширении НАТО, а также сферы её ответственности.

Сейчас однако нет никаких разумных причин, чтобы вновь впадать в привычное раздражение, либо стараться на деле руководить Европой в её поступках. В XIX и начале XX века тесные связи России с Европой, в том числе династические узы, не принесли никакого особого вреда далёкой Америке, и нет оснований думать, что это произойдет теперь. И если Соединённым Штатам не суждено потерять Россию, потому что она им никогда не принадлежала, тогда то же самое можно сказать и о Европе.

По-видимому, роль Соединённых Штатов в этом процессе уменьшится в любом случае. По окончании «холодной войны» естественным образом начало восстанавливаться взаимное притяжение между Россией и Европой. Так, наиболее крупным кредитором России является не Америка, а Германия. Европейский Союз, на долю которого уже приходится около 40% российской внешней торговли, в конце 2000 г. открыто провозгласил своё стремление к «стратегическому» и «энергичному партнёрству», основанному на растущей потребности в российских нефти и газа{296}. Кроме того, и Западная Европа, и Россия демонстрируют рост недовольства по поводу того, что они считают политическим и военным «гегемонизмом» США. Так, обе стороны выступают против планов Вашингтона развертывания систем противоракетной обороны.

Одно мимолетное исключение только подтверждает эту тенденцию. Значительно сильнее, чем в правительстве США, в европейских столицах реагировали на жестокости, совершённые Кремлём в Чечне. В апреле 2000 г. Парламентская Ассамблея Совета Европы, к которой Москва присоединилась в 1996 г., даже лишила её права голоса. Но несмотря на это, в том же самом месяце новый президент России заявил: «Мы будем стремиться интегрироваться Европу», и нанёс свой первый государственный визит в Лондон, что дало британскому премьер-министру повод с энтузиазмом говорить о «новых стратегических отношениях»{297}. И это стало только началом энергичной политики Путина в Западной Европе. Не успел Клинтон покинуть Москву после завершения их встречи в июне 2000 г., как Путин уже отбыл в Рим. Вскоре он совершил ещё более важный дипломатический визит в Германию, а в октябре 2000 г. — в Париж.

Нам следует понять, что у исторической перспективы восстановления отношений Европы и России есть свои политические достоинства. В отличие от Америки, Европа и Россия пережили исторический шок войны на собственной территории, а также оккупацию, полицейский террор и диктатуру. (И если почти никто из американцев не видел живого коммуниста, то почти у каждого европейца были знакомые-коммунисты, иногда даже близкие) Узы близости, взаимного понимания и терпимости зачастую порождаются общностью исторического опыта. В целом, пережившие те же бедствия, что и русские, европейцы менее склонны относиться к ним как к «злополучному народу», какой-то изощрённой «загадке» истории.

Даже если выяснится, что Европа не сможет до конца понять и интегрировать Россию, её политика вряд ли будет хуже американской, которая проводилась после распада Советского Союза. В конце концов, европейцы уже очень давно не верят в крестовые походы.

Закончить эту книгу следует тем, с чего она началась — как американские наблюдатели освещают и интерпретируют события в России. Осознаёт ли большинство из них, хотя бы теперь, что на протяжении почти десяти лет их представления о России были неверными и превратными? Готовы ли американские политики, журналисты и учёные в новом тысячелетии не замыкаться в мире американских фантазий и иллюзий, а наконец-то сосредоточиться на реальностях посткоммунистической России, в особенности на связанных с ней опасностях?

Предполагавшийся переход России к процветанию, стабильности и демократии в годы правления Ельцина завершился беспрецедентным экономическим спадом, гуманитарной катастрофой, гражданской войной, ядерной нестабильностью и, наконец, приходом в Кремль офицера КГБ — едва ли это соответствовало тому, что было предсказано специалистами по России. Но, как мы видели, даже это не изменило их мнения ни по одному из принципиальных вопросов. Неизменным остаётся стандартное повествование о «России, совершающей исторический переход»; и чтобы объяснить появление Путина и его первые шаги, рассказ лишь чуть-чуть подновили.

Разумеется, отставку Ельцина и приход Путина к власти использовали как повод, чтобы придать этим заезженным штампам новую жизнь. Написанное по этому случаю главными редакторами «New York Times» и «Washington Post» читается как апология ельцинской эпохе и её отражения их изданиями. Российские богатства были разграблены, её народ доведён до нищеты, а корреспондент «Post» заверял читателей, что у Ельцина «на первом месте стоит любовь к стране». Видный американский специалист по России — как и бывший посол США в Москве, и заслуженный историк — сочли возможным оправдать жестокую войну Путина в Чечне. А известный гарвардский экономист из числа вдохновителей крестового похода продолжает обвинять своих критиков в «позорной наивности либо цинизме». Молодые транзитологи тоже не желают отказываться от своих шаблонов, а один из них даже призвал американское правительство признать «моральное право» Кремля на войну в Чечне{298}.