Чтение онлайн

Свет велосипедного фонаря отбрасывал причудливые тени на выщербленный асфальт. Справа и слева простирались, как гигантские полотнища, поля. В ночном небе неслись на северо-восток рваные облака.

Пастух из Бахштельца предсказывал в конце марта хорошую погоду, и, кажется, его прогнозы сбываются.

Педали скрипели. С каждым их оборотом, с каждым нажимом проходили раздражение и разочарование. Карл Хейнц Бретшнейдер ехал с весеннего бала. Молодежь Бахштельца и в этом году немало постаралась, чтобы весело провести праздник. Привезли из Лейпцига все необходимое, добыли чешского пива, а на вершине мачты, установленной против «Серебряного источника», повесили призы за силу и ловкость. Несмотря на это, Карл Хейнц все же остался бы в Тандорфе, если бы не существовало причины, которая была сильнее желания залечь спать после горячей ванны и насладиться отдыхом.

За последние две недели он редко работал менее десяти часов в сутки. В мастерской по ремонту сельскохозяйственных машин тандорфского кооператива двое рабочих болели, один уже пять месяцев служил в народной армии, а еще один постоянно сновал между Ростоком и Зулем в поисках запасных частей. Кому-то нужно было выполнять их норму. А когда он приезжал домой, его ожидала новая работа. Они жили вдесятером в крестьянском домике, построенном сразу после земельной реформы. Вернер Бретшнейдер сдал тогда в кооператив все, что имел: скот, двух свиней и маленький участок, засаженный картофелем. Сам он работал на кирпичном заводе. Его жена Софи родила первенца Карла Хейнца, когда ей было семнадцать лет. Потом у нее родилось еще семеро детей. За последние три года ей два раза делали операции, и поэтому все работы по дому выполняли теперь старшие дочери. Часто Карл Хейнц вместо матери распределял между ними задания и проверял их выполнение, спорил с ними, раздавал советы и затрещин. Главной проблемой было то, что дом с годами не рос вместо с семьей. Проблема с сестрами осложнялась еще и тем, что если младшая — Хайди еще только училась ползать, то семнадцатилетняя Сабина уже ходила с заплаканными глазами, так как ожидала ребенка от столяра, имевшего семью. Их дом грозил рассыпаться, и Бретшнейдеры решили сделать пристройку. С наступлением морозов они начали рыть котлован для фундамента, бетонировать его и возводить стены. Спать ложились не ранее двенадцати ночи. Только воскресенье оставалось на отдых. Так решил отец, и возразить ему никто не смел.

Карл Хейнц Бретшнейдер ездил за восемь километров в Бахштельц, чтобы встретиться с девушкой. Карин Бурмейстер работала в лаборатории поликлиники окружного города. Ее отец состоял в правлении кооператива. Домой она приезжала только в субботу. Ее все хорошо знали. Это была видная девушка. Ее фигура, светлые волосы, походка — все привлекало внимание. Когда она выходила из автобуса, жены не спускали глаз со своих мужей. В округе на двадцать километров не было ни одного холостого парня, который бы не пытался за нею ухаживать.

На весеннем балу в Тандорфе последние два часа до окончания вечера она танцевала только с Карлом Хейнцем Бретшнейдером, хотя и знала, что мотоцикла у него нет. Он посадил ее перед собою на велосипед и довез до дому. Они долго стояли перед воротами ее дома, и время мчалось для них незаметно. Еще никто на его поцелуи не отвечал так страстно. До этого времени он и не думал, что так бывает. Ее волнующая податливость, переходившая внезапно в решительное сопротивление, когда он пытался перейти границы дозволенного и его руки скользили по ее бедрам, ее страстные поцелуи с тех пор виделись ему во сне.

Он поехал бы в Бахштельц и в дождь и в град, если бы до местечка было 80 или даже 100 километров.

Но Карин Бурмейстер в этот раз на бал не пришла.

Он выпил в кабачке несколько кружек пива, выкурил почти целую пачку сигарет и с горечью услышал от «доброжелателей», что деревенская красотка уехала в польском «фиате». Увез ее врач из города, очень элегантный, спортсмен, самое большее тридцати лет, разумеется, холостой. Это все сразу разузнали. В Бахштельце не было ни одного человека, кто не посоветовал бы девушке не упускать доктора. Было бы глупо, если бы она променяла его на слесаря из ремонтной мастерской, у которого, кроме хорошего характера, пары прилежных рук да семьи из десяти человек, ничего за душой нет. Будь благоразумен, тандорфец, и уходи.

«Пропадите вы все пропадом, скоты!» — думал Карл Хейнц Бретшнейдер, нажимая на педали. Он чувствовал себя обманутым. Его водили за нос! Теперь он понимает, почему Отелло — а эту картину он видел в кино — задушил Дездемону. Кто знает, может быть, эта Карин подобные шутки проделывала и с другими. Вблизи иногда бывает трудно увидеть. По сравнению с ней, этой потаскушкой, Шекспир вывел в своей пьесе настоящего ангела. Это не для него! Все, конец!

Дом Бретшнейдеров находился за деревней, недалеко от леса. Было уже давно за полночь, однако во всех окнах горел свет. Подходя к палисаднику, Карл Хейнц услышал громкий детский плач. Он раздавался из комнаты на верхнем этаже, где спали девочки. Карл Хейнц отчетливо слышал голоса обеих младших сестер, а внизу в доме мужской голос выкрикивал громкие проклятия и ругательства. Вскрикивала женщина. Кто-то барабанил кулаками в дверь и требовал, чтобы его впустили. Это Эгон, решил Карл Хейнц, младший брат. Отбросив в сторону велосипед, он кинулся в дом. При этом он вспомнил: вчера на кирпичном заводе выдавали зарплату, и догадался, что происходит в доме. Эгон стучал в дверь, полуодетый и заплаканный. Увидев брата, с радостью бросился к нему.

— Как хорошо, что ты пришел! — всхлипывал он, дрожа всем телом. — В таком состоянии он еще никогда не был.

Их отец, Вернер Бретшнейдер, окружал свою жену и детей любовью и заботой. Но когда он совершенно внезапно начинал пить, малейшая их провинность приводила его в бешенство. За нечаянно разбитый кофейник он как-то не только надавал двенадцатилетней дочери Вальтрауд пощечин, но и посадил ее в картофельный мешок, завязал его, вытащил на улицу и до вечера держал у собачьей будки. Никто не отважился освободить девочку. Всех охватил страх, даже его жену. Иногда проходили недели, прежде чем рубцы от отцовского ремня заживали. Несмотря на тяжелые побои, они никогда не обращались к врачу. Через какой-то промежуток времени отец как будто заново рождался. Он трудился в две смены и на дополнительно заработанные деньги мог купить дочери в лучшем модном салоне районного города дорогой брючный костюм из светлого, мягкого как бархат материала, который в Тандорфе и окрестностях долго вызывал завистливые разговоры и становился предметом для пересудов на целые недели. Никто ничего не знал о слезах и рубцах. Обитателей домика на опушке леса все считали справедливыми, прилежными и добросердечными людьми. Счастливая семья, и если иногда над ней гремит гром и блистают молнии, то они так же необходимы, как оселок для косы. Бретшнейдеры сохраняли кажущееся благополучие. Чувство стыда заставляло их обо всем умалчивать.

— Он пришел домой пьяный и учинил на кухне разгром, — сообщил Эгон брату. — Мама встала и хотела его уложить, тогда он притащил ее сюда и запер.

Они слышали, как плакала в комнате мать. Со стуком упал на пол стул. Пьяный голос отца гремел за дверью:

— Прочь руки, я сказал! Я тебе покажу! А, ты еще сопротивляешься?! Молчать!.. Иди сюда сейчас же!..

— Нет, Вернер! Прошу, оставь ремень!.. Прошу тебя, Вернер! — раздался приглушенный вскрик.

Карл Хейнц отскочил на несколько шагов назад, разбежался и ударил плечом в дверь. На лестнице, ведущей наверх, появились Сабина и Вальтрауд. Эгон поспешил к ним.

— Прочь! — заорал хозяин. — Вон отсюда!

Сестры стояли как вкопанные. Он еще раз, разбежавшись, ударил в дверь. Замок был вырван, и Карл Хейнц ворвался в комнату. Мать лежала на полу, сжимая в руках остатки фланелевой ночной сорочки. Отец, широко расставив ноги, прислонился к шкафу, тупо уставившись на старшего сына. Алкоголь исказил его грубоватое загорелое лицо. Рубашка выбилась из брюк. В руке он держал свернутый петлей поясной ремень.

— Вон! — заорал он на сына и отшатнулся от шкафа. Голова его тряслась. — Вон, я говорю!

Карл Хейнц вплотную подошел к отцу и схватил его обеими руками за грудь.

— Все, — сказал он, и в его голосе не было волнения. — Это в последний раз!

Он медленно подталкивал отца к двери. За ним, пытаясь подняться с полу, ползла его мать, прижимая разорванную рубашку к своей исхудалой груди. Ее губы распухли. Из угла рта струилась кровь.

— Будь благоразумен, Карл, — умоляла она сына. — Не забывай, что он твой отец.

— Я… я тебя убью! — пробормотал пьяный, пытаясь сопротивляться. Он был силен, но алкоголь лишил его координации движений.

Сын вытащил его в коридор, где к тому времени собрались все дети. Отец увидел ужас в их глазах и попытался вновь вступить в борьбу. Его кулаки замолотили по лицу сына.

Карл Хейнц почувствовал, что его левый глаз начал распухать, а из носа потекла кровь. Но хватка его оставалась мертвой — он продолжал тащить отца из дома через двор к сараю, где хранилась солома и сено. Там он бросил его и запер дверь на засов. Когда он вернулся в дом, мать уже уложила сестер в постель. Она стояла в сенях в купальном халате с широкими рукавами, достававшими ей до кончиков пальцев, и смотрела на сына. Он не ожидал благодарности за свой поступок, но надеялся получить от нее хоть какой-нибудь знак одобрения. Вышло совсем наоборот.