Провинциальный роман-с
Шрифт:
Машина не посмела. Администрация отступила. Кирха была спасена.
— Он, конечно, идьет, пусть он меня извинит, — комментировал позже Олежек, — но он всем нам пример.
Глава 3
— С Угреватычем, как впрочем, и с каждым из нас, дело обстоит непросто. Фокус в том, что, несмотря на дичь и пляску мысли, он в ста случаях из… девяноста оказывается прав. Как это ни странно. Но прав издалека. Не тактически, а стратегически. То есть он может и ошибиться в сроке, но по существу — нет. Так что те, кто называют его поцом, ошибаются. Ибо где вы видели прозорливого поца? Сложно все, вот что надо понять… И потом, он божий человек. Это не каждому дано. Страдающий от искусства, которое не дает ему жить. А кому оно дает?
— Оно дает многим…
— По-моему, ему нужно бросить писать и начать жить… Но жить еще труднее. Вот в чем ужас.
— Надо стараться.
— Легко сказать. Мы хотим скрыться и от жизни, и от искусства. Куда-нибудь в овес.
— Это невозможно. Надо выбрать. Кто послабей, выбирает жизнь. В ней тоже тяжело, но там легче замести следы. А попробуй замести следы (или след) в искусстве. Тут все на виду.
— Ты начал себе противоречить.
— Не себе, а тебе. Тут разница. Но ты ее не заметил… Ну, ладно. Будь здоров. Продолжим после. Когда настанет время. А оно настанет.
— А Люся все-таки стерва. Мое мнение такое. Да, да, не возражай. Я лучше знаю. Она просто не успевает надевать трусы. Это-то и возмутительно… А я уши развесил. Но ненадолго. В отличие от тебя. У которого они до сих пор висят. Потому что ты поц. В отличие от меня. Который, тоже поц, но понимает это. В отличие от тебя, который этого не понимает. И так далее. И тому подобное… Но ты все равно не поймешь. И это к лучшему.
Потом он читал мне свой рассказ про Эллочку Пипер. Рассказ был об одиночестве и еще о чем-то. Там были пьяные мятые люди, из рассказа торчали острые коленки пятидесятилетней певички, пучки волос, участковый милиционер с фамилией Кусыця.
Глава 4
А вот и стихи. Наконец-то.
Часы уснули. Юный гондольер Вникает на открытке в суть пространства. Восторг в душе его от постоянства Воды и пенья. Рядом спит Мольер. Махнув рукой на море злодеянья, Чугунный Дон-Кихот читает вслух роман, Где правда торжествует, а обман, Кольнув легко, не портит мирозданья… Чудесное старинное изданье.Это Валера Дедушкин сочинил, в бытность свою в Новобосяцке. Теперь он уехал в Нью-Йорк или Багдад — в гости к шейху.
— Валера, где ты?
Кровь наполеоновских битв ударила мне в голову. Кровавое вино. Ромуальд Амундсен. Закаты. Сны.
Гекзаметр наполовину с льдом. Поспели крыши, вороватость дяди — Не потревожит маршала. В снаряде Нет прока. Нет его и в олухе глухом. Когда кареты брошены на слом, Нет смысла выходить в таком смешном наряде, Чтобы запутаться в безлюдном маскераде И горести запить роскошнейшим вином.Ну и так далее… Ну, как моя импровизация? Вздор? Неважно. Стихов хочу, стихов! Сонетной формы хочу. Музыку сонета мне подавай. И вообще — стихов! Что-нибудь этакое, что-нибудь о Бонапарте. О маленьком капрале. И я уже не могу остановиться… Стихов хочу, стихов!
Весь день разжевывать в конторе Рыхлой жопой стул. Исподтишка Воспитывать нахлынувшее горе На краешке листка. А если вырвется часок досуга, Дырявым зубом из страдающей десны По городу пройти знакомым кругом, В котором центр — сны. Потом — домой. Горячий душ. Обед. Бутылочка вина сухого… Матка боска! Пускай на свете счастья нет — Как сладко пукнуть, перелистывая Босха!А? Сила… Это Шурочка про Гришу.
Или:
Полно врать, мы все устали. Полночь смотрит на дворе… Спасибо, дедушка, вам, Сталин, И вам, Бальзак де Оноре. И вам, сосед по скорбной плоти, В пыли и в пятнах, мой пиджак. Все кончено. Мы в переплете — Гирш, Александр, я, Бальзак.Это уже мы втроем.
Или же:
Сидят вельветные травест'и, Пьют воду с'о льдом. Испанский нищий мямлит стих И клянчит сольдо. Дерев зеленый сомбреро, Блистающие облака… Печальный мальчик, покрытый флером, Читает розовый плакат.Это мы с Шурой.
Глава 5
Это прекрасное предхолерное лето… Этот свернувшийся улиткой август… Эти переполненные огородами дачи… Это все… Где полуголый Гирш, исполненный восточной неги, почесывая брюхо, принимал меня и Шуру «в чалме махровых полотенец, счастлив и розов, как младенец». Облив нас предварительно ключевой водой из бака, живительной влагой, предназначенной для огородных пчел и перепревших в фонтанском зное тыкв. Ну, и чай, как полагается, с вареньем домашнего, можно сказать, изгтовления. Чтоб потом прошибло — и как рукой сняло! А после в блаженной праздности — стих выпустить зеленой свежайшей стрелкой лука:
В прохладе и в сумерках дачных покоев Веселые сны отдохнувших изгоев…— Из кого, из кого? — спросил незевающий Гирш. — Из гоев?
— Ищу забытые молельни И запах Торы… Я лет своих усталый мельник, Хранитель горя.Глава 6
Мы поссорились с Ливанычем. Ленц помирил нас.
— Если бы ты был тонким психологом, Анатолий, ты бы понял, что я этого уже не хотел. Но ты содействовал, и тут твоя вина.
— Я хотел как лучше. Я видел, что обе стороны готовы.
— К чему?
— К общесоюзной и областной славе… (Фимоза, я пошутил).
— Я понимаю, что ты пошутил. И все же…
— Если я полез не к делу, ты сам тут повинен. Отныне я от вас отказываюсь… Идите вы все — знаете куда? И ищите сами себе путей. Я вам не советчик и не отгадчик снов.