Чтение онлайн

И опять:

— Рота… залпом…

И опять ударили, хоть и разнобойно, но прицельно. Покуда перезаряжали оружие (Воронков сменил диск), немцы еще подошли, начали метать гранаты. Рота Воронкова ответила залпом, и тут ей помогла восьмая рота, — крепкий у соседа залп получился. Немцы снова швырнули гранаты с деревянными ручками и повернули вспять — отходили они шустрее, чем подходили, и люди из батальона капитана Колотилина успели пострелять им вдогонку, свалить кое-кого.

Эх, незадача: многие немецкие гранаты угодили точно — в траншею. Некоторые из них были выброшены обратно, взорвались за бруствером, но некоторые — в траншее. И также свалили кое-кого. А тут еще и немецкие орудия из тыла, из-за высоты, ударили — опять же довольно точно по траншее. Теперь фрицевские боги войны клали снаряды туда, где фрицев не было. Налет был кратким, однако раненых и убитых добавилось.

И среди убитых те, с кем Воронков возрождал девятую роту: Дмитро Белоус, Петро Яремчук, Женя Гурьев. Неживые, бледные, залитые кровью лица, у Гурьева снесено полчерепа, комки земли застряли в русом чубе Белоуса, в вислых усах Яремчука. Пачкаясь в липкой крови, Воронков поцеловал каждого в ледяной лоб, и оттого зазнобило. Выпрямился — и земля качнулась под ним, как при взрыве. Простите и прощайте, ребята. На том свете свидимся.

Убитых Воронков приказал снести в одно место, чтоб похоронная команда после боя не затеряла кого. Раненым делали перевязки, а лейтенант подумал: где санинструкторша и ее санитары? А они были неподалеку и, легки на помине, ввалились в траншею: чумазая, растрепанная, в разорванной гимнастерке санинструкторша и два угрюмых, на возрасте, дядьки с брезентовыми носилками.

— Будем эвакуировать тяжелораненых, товарищ лейтенант, — сказала Лядова. — А которые легко — я перевяжу…

— Давай, — сказал Воронков.

Лядова кого сама перевязала, кому подсказала, как перебинтовать товарища, — обрабатывать раны надо было побыстрей. Воронкову померещилось: в густые, едкие запахи тротила, гари, дыма вторгся пресный запах крови. Которой пролито уже обильно…

За медициной в траншею ввалилась связь: два крепыша-телефониста тянули с катушки провод, старший из связистов, с полевым аппаратом, доложил Воронкову:

— Товарищ лейтенант, нитка готова… Связь с комбатом!

— Уже есть?

— Будет! — Он прокричал в трубку. — «Днепр», «Днепр»! Я — «Сосна»! Как слышишь? Алло? «Днепр», «Днепр»! Я — «Сосна»! А? Слышишь? Хорошо, хорошо…

— Ну? — спросил Воронков нетерпеливо.

— Комбат на проводе, — сказал телефонист, передавая трубку Воронкову.

Тот взял ее и услыхал совсем близкий голос капитана Колотилина:

— Ты в какой траншее, Воронков?

— В первой.

— Как в первой? А кто во второй?

— Немцы.

— Ну, вы вояки, как погляжу… Подымай роту в атаку, и чтоб вторая траншея была очищена от гитлеров… твою мать…

Этим матюком будто оплеуху влепили. Воронков сперва растерялся, затем сказал более-менее спокойно:

— У меня большие потери…

— Взять вторую траншею! Или хочешь, чтоб я повел твою роту в атаку? Учти: переношу свой НП в первую траншею, к тебе! Атакуйте на пару с восьмой ротой!

В трубке щелкнуло, как пистолетный выстрел. Воронков отдал трубку телефонисту, провел грязной кистью по грязному лбу, поправил каску. Спросил:

— У кого фляга? С водой?

— Прошу, товарищ лейтенант! — Старшина Разуваев поднес фляжку в войлочном чехле. — Еще до наступления набрал. Та еще водичка…

Запрокинувшись, двигая острым кадыком, будто пропарывавшим тонкую мальчишескую шею, Воронков отпил из горлышка несколькими глотками. Рука у него дрожала, вода расплескивалась, струйками стекала по подбородку, прочерчивая дорожки на пыльцой коже. Оторвавшись от горлышка, другою рукой провел по щеке, словно стирая пощечину. Да-а, врезал комбат.

— Ценные указания, товарищ лейтенант? — Старшина Разуваев кивнул на телефонную трубку.

— Ценные, — сказал Воронков. — Атаковать надо, Иван Иваныч.

— Надо-то надо, да чем? Немцев вон сколь… Нас — пшик!

— Атакуем вместе с восьмой ротой.

— У них побито не меньше.

— И все-таки: будем брать вторую траншею. Во взаимодействии с восьмой ротой.

Разуваев махнул рукой, крякнул и ничего не сказал. И это молчание опытного вояки расстроило Воронкова окончательно. Обороняться умеем, за два годочка наконец научились. А наступать — не умеем. Хотя почему не умеем? Разве Сталинград не доказал обратное? Умеем, и еще как! Может, ты лично не умеешь, лейтенант Воронков? И когда научишься? Ведь за плечами-то пара лет! Но он не столько их провоевал, сколько пролежал в госпиталях. Так когда же скажешь себе: я толковый командир? Сегодня или никогда!

Об этом исхитрился подумать Воронков, пока, приказав Разуваеву готовить людей к атаке, бегал к соседу, командиру восьмой роты, младшему лейтенанту, флегматичному великану под два метра, который был в основном озабочен тем, чтоб не слишком высовываться из траншеи. Договорились: атакуем по красной ракете Воронкова, он будет г л а в н о к о м а н д у ю щ и м, поскольку старше по званию.

Притопав в свою роту, Воронков застал ее в полном порядке: с пункта боепитания пополнились патронами, гранатами, оружие проверено, дозаряжено, обмотки перемотаны — не развяжутся. И раны перевязали. У тех, кто остался в строю. И внезапно среди пропотелых, чумазых, в драных гимнастерках и штанах, в бинтах Воронков углядел с в е ж е н ь к о г о, не побывавшего в бою. Это был сержант Семиженов, законный ротный старшина! Он подошел к Воронкову, смущенно объяснил:

— Обед привезут повара, без меня обойдутся. То ж со скатками, ездовые привезут… А я не выдержал, хочу воевать… Не серчайте, товарищ лейтенант!

— Не серчаю, Юра, — сказал Воронков. — Даже благодарен… Сержантов в живых уже никого…

— Никого? — спросил Семиженов.

— Никого, Юра…

А что ж удивляться? Пехотинец, в общем-то, здравствует до первой атаки, тем паче сержант, который показывает личный пример. Вперед! Вперед, а там — пуля либо осколок. Судьба пехотная…

Нет, порядок был неполный: кое-кто поснимал каски, напялил пилотки или вовсе простоволосый; каски приторочили к ремню, на пояс, а иные ловкачи и вовсе кинули в ниши. Понятно: на солпцегреве таскать их кисло, хотя подшлемник предохраняет от жары; снаружи каска нагревается недурственно. Строгим тоном Воронков сказал:

— Всем надеть каски! Голову в атаке беречь!

На нейтральной полосе — бывшей, бывшей, ныне это наша земля! — загудели тридцатьчетверки, две из них проползли в проходе на минном поле, по перешеечку меж болотами вышли к первой немецкой траншее, перевалили ее и, стреляя с ходу и с остановок, погнали ко второй траншее.

Воронкова осенило: он выстрелил из ракетницы — красная ракета для восьмой роты, вывел своих людей из траншеи, и они побежали вслед за танками. Наступать за броней! Не отставать от брони!

Однако передний танк провалился в болото: накренясь, скреб левой гусеницей по суше, по тверди, правая утопала в трясине, взбивая грязь. Приотставший танк развернулся, обогнул попавшего в болото, взревел двигателем, но противотанковый снаряд попал ему в каток. Взрывом сорвало гусеницу, тридцатьчетверка завертелась на месте. Еще снаряд — в моторную часть, танк загорелся, экипаж поспешно вылезал через нижний люк. Все! Танковой атаке — амба. Пехоте — наступать!

— За мной! — Воронков высоко поднял автомат. — За мной, ребята! Бей гадов! Ура!