Чтение онлайн

Культивируя провокацию, Зубатов завещал своим преемникам особое к ней отношение; ему, как никому другому, было свойственно возвышен но-любовное видение этого рода полицейской деятельности. В одном из писем уже отставного охранника можно найти строки, способные вызвать изумление: «…Агентурный вопрос (шпионский — по терминологии других) для меня святее святых… Для меня сношения с агентурой — самое радостное и милое воспоминание. Больное и трудное это дело, но как же при этом оно и нежно» [29] .

Инструкция перевела заветы Зубатова на язык строгих правил. Она объявляла единственным вполне надежным средством, обеспечивающим осведомленность о революционных и оппозиционных организациях агентуру из числа их членов: «Секретного сотрудника, находящегося в революционной среде или другом обследуемом обществе, никто и ничто заменить не может». Приобретать такую агентуру предлагалось в возможно большем количестве. Постоянным «секретным сотрудникам», получающим ежемесячное жалование и, кроме того, поощряемым наградами за отдельные удачные «ликвидации», отдавалось предпочтение перед «штучниками», то есть осведомителями, не состоящими в организации и лишь соприкасающимися с ними, способными информировать эпизодически. От использования последних рекомендовалось не отказываться, но, как подчеркивалось в инструкции, относиться к их сведениям следует с большой осторожностью, так как иногда они провокаторские или «дутые»; «только постоянная агентура может относиться с интересом к делу розыска».

В каждой организации, указывала инструкция, необходимо иметь несколько секретных сотрудников, но таким образом, чтобы они не знали друг друга, и чтобы поступающие от них сведения подвергались перекрестной проверке. Секретным сотрудникам вменялось в обязанность стремиться занять видное положение в той или иной организации; в прямой зависимости от того, насколько это им удавалось, и от ценности поставляемых сведений находилось их вознаграждение. Показателем успешности действий агентуры считалось выяснение и уничтожение центров революционных организаций и полное прекращение «преступной работы» революционеров в данной местности или сфере деятельности, когда «совсем не будет ни типографий, ни бомб, ни складов литературы, ни агитации, ни пропаганды…»

Ввиду резко отрицательного отношения общественности к провокации, в новой редакции инструкции, введенной в действие в 1914 г., департамент полиции потребовал нс переходить «весьма гонкую черту», отделяющую «сотрудничество» как осведомительную деятельность от провокаторства. Конечно, принималась во внимание и опасность провокационных действий для тех, кто их допускал. Секретные сотрудники, говорилось в инструкции, ни в коем случае, не должны «сами создавать преступные деяния и подводить под ответственность за содеянное ими других лиц, игравших в этом деле второстепенные роли».

Инструкция не объясняла, однако, каким образом можно совместить это ограничение с обязанностью «не уклоняться от активной работы», необходимой «для сохранения своего положения в организации», и тем более «видного положения». Не устраняла этого противоречия и оговорка насчет того, что «на каждый отдельный случай» активной работы агент должен испрашивать разрешение своего руководителя. На провокационные действия толкало секретных сотрудников и требование той же инструкции стремиться уничтожить центры революционных организаций не сразу после их обнаружения, а «в момент проявления ими наиболее интенсивной деятельности» [30] — это место инструкции находилось в безусловном противоречии с законом, который требовал от полиции предупреждать и пресекать преступления немедленно по их обнаружении.

Допрошенные в 1917 г. Чрезвычайной следственной комиссией Временного правительства бывшие министры и руководители полицейских учреждений вначале пытались уверять, что использовали только осведомителей, принципиально противясь провокации. Они не были при этом оригинальны, такую позицию официально защищал П.А.Столыпин, когда 11 февраля 1909 г. в III Государственной думе обсуждался запрос об Е.Азефе: в качестве министра внутренних дел Столыпин взял его под защиту, отрицая факт провокаторства. Впоследствии подобным же образом изобразил свою и Азефа деятельность его руководитель А.В. Герасимов, заявивший, что «никогда не был обманут» Азефом, «а о провокации даже говорить не приходится».

В последнее время эта позиция Столыпина и Герасимова стала находить сторонников в профессиональной историографии. Американский историк А.Гейфман считает, что все прежние исследователи дела Азефа были предубеждены против царского правительства и потому некритически заимствовали у революционеров характерную для них терминологическую путаницу, необоснованно называя всякого полицейского агента провокатором [31] . Приняв точку зрения А.Гейфман, мы не вправе больше называть провокатором и Р. Малиновского, как и многих других агентов охранки. Отказ от историографической традиции требует, однако, большего, чем обращение к авторитетам в области права — сторонникам узкого толкования понятия «провокация». Заметим также, что апологетика в изучении истории неприемлема в такой же мере, как и предубежденность — и по отношению к высшим сановникам и по отношению к секретным агентам политической полиции.

Еще более упрощенным выглядит отечественный вариант той же точки зрения, когда дореволюционная Российская монархия изображается вполне сложившимся, чуть ли не идеальным правовым государством: «оппозиционеры» (то есть и радикалы и либералы), во всем подозревавшие «злокозненное» царское правительство, загипнотизировали русское общество словом «провокация»; между тем полицейские инструкции запрещали использовать аген-тов-провокаторов, требуя обращаться исключительно к услугам агентов-осведомителей [32] .

Что именно содержалось в инструкциях, показано выше; абсолютно запретительными они, конечно, не были. Подозрительности, разумеется, хватало с обеих сторон, что естественно: непримиримые противники не могли не скрывать друг от друга свои действия и намерения. Но чтобы судить, насколько обоснованными были подозрения «оппозиционеров», мало ознакомиться с инструкциями, необходимо рассмотреть практику их применения. В случае с Азефом А.Гейфман заново проанализировала известный ранее фактический материал и привела новые данные, но не сумела опровергнуть угвердившуюся оценку Азефа как провокатора и двойного агента. Очевидно, что и в других случаях необходимо конкретно рассматривать поведение каждого агента, чтобы убедиться, был ли он провокатором или же всего лишь «наблюдал и передавал информацию». Для историка суть проблемы не в том, чтобы во имя беспристрастия (безусловно необходимого) строго следовать юридическому смыслу термина «провокация», а в ответе на вопрос: возможно ли было в изучаемую эпоху, с учетом реальной эволюции режима, остаться только осведомителем, действуя в границах, предписанных департаментом полиции? Случайно или намеренно эти границы были и оставались столь нечеткими? Иными словами, случайно ли возникла «терминологическая путаница»?

Если обратиться к тем же показаниям руководителей полицейского ведомства, то почти все они в конце концов признали справедливость словоупотребления, закрепившегося в широком обиходе. С юридической точки зрения, заявил тогда А.В.Герасимов, участие агентуры в революционном движении было преступным, «но это была необходимость — необходимость, требуемая Министерством внутренних дел». Фактически согласились с тем, что провокация допускалась и поощрялась, С.П.Белецкий и С.Е.Виссарионов. Бывший министр внутренних дел А.А.Макаров, откровенно приравнивая политическую агентуру к «подонкам общества» (например, к скупщикам краденого, которые благодаря своим связям могут информировать полицию об уголовных преступлениях), признал, что деятельность секретных сотрудников была нечистоплотной «с нравственной стороны», но сам он якобы принимал все меры, «чтобы не было провокации» [33] .

Бывший директор департамента полиции А.А.Лопухин, также имевший отношение к деятельности (и к разоблачению) Азефа, отметил, как и его коллеги, что без тайных осведомителей не может обойтись полиция ни в одной стране, но признал вместе с тем, что «приближение секретных сотрудников к центрам организаций опасно в смысле возможности действий, носящих характер провокации» [34] .

Особую ценность фактического порядка имеет целиком посвященная этой теме записка последнего начальника особого отдела департамента полиции И.П.Васильева «О провокационной деятельности некоторых розыскных деятелей», составленная им для Временного правительства и опубликованная в 1929 г. П.Е.Щеголевым. Васильев утверждал, что после удаления из департамента полиции «печальной памяти Зубатова и его присных» департамент «всемерно боролся с таким гнусным явлением». Он ссылался, в частности, на осудивший провокацию съезд представителей политического розыска, состоявшийся в ноябре-декабре 1912 г., на ряд циркуляров и указаний, но тут же признавал, что провокационные приемы имели «довольно широкое применение», о чем свидетельствует «громадный материал» в делах департамента. В явном противоречии с тезисом о борьбе с провокацией он писал также, что директора департамента полиции и товарищи министра внутренних дел, которым подчинялся департамент, то есть авторы тех же циркуляров и указаний, проявляли к фактам провокации «снисходительное отношение» и «молчаливое попустительство» (в отличие от зубатовского «явного покровительства»). Никто из тех, кто насаждал провокацию (А.В.Герасимов, М.С.Комиссаров, П.Г.Курлов, И.П.Заварзин, А.П.Мартынов и другие), не поплатился своей карьерой или хотя бы материально [35] .