Чтение онлайн

— Кроме названных, Вы можете назвать всех великих русских поэтов этого столетия?

— Что, у нас экзамен? Ну, ладно. Пастернак, Мандельштам, Цветаева.

— Можете вспомнить какую-нибудь строчку Мандельштама?

— Помню, и не одну. Довольно много.

— Пожалуйста, произнесите.

— Ну, оставьте. У нас не экзамен.

— Скажите, Вы поэтесса, или Ваше призвание в том, чтобы родить еще несколько детей?

— Как захотим, так и сделаем.

— Бог о Вас заботится?

— Черезвычайно. Многажды. Это тонкие вещи, о них не хочется говорить. Но я всегда помню об этом.

— Вы читали „Розу мира“ Даниила Андреева?

— Перелистывала. Многое у меня утекает между пальцами, и я немножко не поспеваю. Мой старший сын подхватывает быстрее, чем я, и если он охватил, то у меня есть обманное впечатление, что это я прочитала, обдумала…

— Есть ли какая-то идея Вашей жизни, вокруг которой собирались бы факты Вашей биографии?

— Как учили в школе, идея гуманизма.

— А чем отличается Толстой от Достоевского — это ведь тоже школьное?

— Пустое… Слушайте, я могу поимпровизировать, но только к чему это в нашем разговоре?

— Его Величество Случай как-нибудь влиял на вашу жизнь?

— Если помнить о существовании Бога и дьявола, то случаю места уже не остается.

— Что бы Вы захотели спасти в пожаре жизни, если бы нужно было начать жить сначала?

— Если не считать детей, то гитару. Двадцать лет назад я этого не знала. Это та корова, которую фермерша должна схватить и вынести.

— Книгу Майи Плисецкой Ваш сын держал в руках?

— Я держала. Далеко в чтении не зашла, но первую главу пролистала с симпатией. Я думала, что там все иначе. Мне попадались фрагменты далеко не литературные. А что не есть литература, меня отталкивает. Я не люблю ни мемуаров, ни публицистики, ни многое другое, я не поклонник газет. А первую главу Плисецкой держу в памяти.

— Вам звонили знаменитые люди, хвалили Вас и просились к Вам на концерт?

— Да, конечно. Хочу обойтись без имен. Ни к чему. Моя жизнь чуть-чуть фермерская, чуть-чуть лесная, экзотичная. И потому московский общепринятый богемный словарь и словарь имен — это без меня.

— А лет через двадцать Вы не захотите написать, как Вы жили, не напишете прозу? Глядишь, и начнут Вам подражать?

— Думаю, через двадцать лет я буду нянчить внуков.

— На обложке книги Плисецкой сказано, что люди делятся на хороших и плохих, и хороших всегда было меньше, это подарок неба. А в Вашей жизни хороших было также меньше?

— Я с плохими почти не сталкивалась и не сталкиваюсь. У меня есть немножко слуха, интуиции, и я избегаю многого, хотя иногда вляпываюсь.

— Сколько Вам надо поговорить с человеком, чтобы понять его?

— Час, наверное. Иногда достаточно увидеть.

— Есть ли у Вас ощущение, что Вам нужно меня избегать?

— Ну, специально избегать Вас я бы не стала. То, чем мы с Вами занимаемся, Олег, это не есть интервью. Не думайте, что мне незнаком этот жанр. Я не вчера родилась… И то, что Вы излучаете, продуцируете — я немножко это знаю.

— Вы не хотите, чтобы это повторилось в Вашей жизни?

— Да, я не в восторге.

— Ладно, не волнуйтесь, я позвоню Вам только через год. А есть люди, с которыми Вы перезваниваетесь? Много их?

— Может в районе двух десятков.

— А среди них незаметные люди есть? Парикмахер или плотник.

— Да, конечно. Самые разные люди. Просто все это люди состоявшиеся. Я недоделков недолюбливаю.

— Была ли в Вашей жизни катастрофа, когда жизнь Вас выталкивала из себя, еще один шаг, и Вы говорите — лучше б я не дожила? Если была — по какому поводу?

— По поводу любви. Но вообще я очень трезвоголовая.

— А лет Вам сколько? Ответьте, Вы же экзотический, лесной человек…

— Здесь нет ничего страшного. Мне полных сорок.

— Ровно сорок… А лет пятнадцать назад я также не смог бы Вас увлечь? Объясните, пожалуйста, израильтянам, почему.

— Все очень просто, помимо всего прочего, я очень большой славянофил.

— Ну, скажите, что Вы видите во мне такого, что Вам не нравится? Тем более, что мои родители не евреи, я купил паспорт…

— Всякая резкость меня отталкивает.

— И что в другом человеке Вас привлекает?

— Терпимость, теплое внимание к человеку. У нас ничего с Вами не происходит из области искусства, даже маленького. У нас идет очень томительный малоэффективный поединок. С Вашей стороны — прессинг Вашей колючей индивидуальности. Мне это не очень интересно, не очень близко. Никакой прессинг мне не интересен.

— Вы нуждаетесь в минутах машинальной жизни? Несколько минут в день, когда можете ни о чем не думать…

— Да нет, очень редко.

— Удивительно. Вы такая цветущая, бодрая при восьмимесячном ребенке. У Вас какая-то экзотическая диета?

— Да нет, я одинаково люблю и мясо, и фрукты.

— О как Вы счастливо улыбнулись при этих словах… Скажите, а приливы счастья, когда не знаешь причину, бывают?

— Знаю я эту штуку. Несколько раз в жизни.

— У Вас на полке стоит Леонид Андреев. Вы прочли пару рассказов?

— Я большой читатель. Ваши подъедания в области литературы довольно смешны.

— А какой Вам рассказ Андреева очень-очень по душе?

— В свое время — „Рассказ о семи повешенных“.

— Сформулируйте, кто такой мещанин.

— Ну не знаю, в обиходном представлении, очевидно, человек с заниженными ценностями духа. Мне это совершенно не интересно. Каждый мещанин на самом деле.

— А композитор есть у вас, от которого Вы умираете?

— Страшно вибрирую, когда звучит Шнитке.

— Вы — свидетель страшной автомобильной катастрофы. Шум, крики, гудки. Кто-то бросается помогать, кто-то — бежит прочь, чтобы ничего не видеть, кто-то глазеет. Вы что-то четвертое для себя придумаете?