Чтение онлайн

Дмитрий Николаевич покраснел. Вопрос адресован Проклову. О чем он тогда думал?

— Не знаю… Помню, кудлатый сказал: «У нас есть документ. Разрешено производить обыск».

— Вы видели документ?

— Нет. Поверил, что есть такая бумажка. Злость во мне кипела. Мать вспоминал.

— Вы знали, что у них есть револьвер?

— Нет. Видел, как кудлатый вынул из кармана пугач. Говорил, что купил мальчонке.

— Когда это было?

— На поминках. Когда водку пили. Взял я пугач, посмотрел. Щелк, щелк… игрушка!

— Почему убили отца Крапивки?

— Не знаю.

— Как это произошло?

— Я долго не мог открыть крышку сундука. Старик бросился на меня. Тогда хромоногий потащил его к печке. Старик вырвался, схватил кочергу, ударил хромого. Кудлатый стоял рядом со мной. Караулил, как бы я кубышку не унес. Хромоногий опять полез в драку. Старик отшвырнул его. Тогда кудлатый вынул из кармана кожанки револьвер и выстрелил. Убил старика. Я все еще возился с сундуком. Наконец отвалил крышку. Кудлатый подскочил, взял кубышку. А я — сапоги. Новые. Хромоногий повалил мать Крапивки. Заметил, у него был нож. Мать билась в истерике. Видно, он ранил ее и отбежал к окну. Кудлатый крикнул: «Ванька, добей ведьму!» Я испугался, бросил сапоги и попятился к двери. В этот момент увидел Федьку. Кудлатый кричал: «Добей!» Но я убежал. Что было дальше — не знаю. Когда добежал до шоссе, услыхал второй выстрел. Я не оглядывался — удирал. Вот так это запомнилось.

— Запомнилось или было? — спросил Вячеслав Александрович.

— Было! Поэтому и запомнилось.

Дмитрий Николаевич закурил.

— Теперь мысленно поставьте свой стул рядом с моим, — сказал Вячеслав Александрович. — И порассуждаем по поводу рассказа Ивана Проклова… Будем терпеливы и попытаемся установить адекватность услышанного с реальной ситуацией, происшедшей в Камышах. Скажите, какой бы вы сделали вывод? Вы, Ярцев!

Дмитрию Николаевичу показалось, что следователь готовит какую-то уловку, но ему чего-то не хватает для неожиданного эксперимента…

— Поняли вопрос?

— Да. Но позвольте заметить, в самом вопросе уже есть ответ…

— Любопытно. Поясните.

— Показания Проклова не подкреплены доказательствами. А вам они нужны.

— Очень, — спокойно подтвердил Вячеслав Александрович.

— Но это уже обвинение в адрес Ярцева. Что делать мне? Где добывать справки, факты, все, что называется вещественными доказательствами? Ваше право верить или не верить…

— Хорошо, что обострили разговор. Полезно! И мне и вам.

— Может, мне как заявителю — да! Но это моя временная визитная карточка. Будет другая… Я — обвиняемый. Какой же вывод я должен сделать?

— Помогите мне.

— Как?

— Об этом и разговор.

— Если вам мешает фамилия Ярцев, называйте меня Прокловым.

— Что изменится?

— Вам решать, Вячеслав Александрович. Только Проклов стал бы говорить то же самое. Он другого не знает. Другого не было. Разница в одном, самом существенном: Ярцев осуждает себя. А вот Проклов, честно говоря… Затрудняюсь ответить.

Вячеслав Александрович внимательно выслушивал возражения Ярцева и сдержанно задавал наводящие вопросы, не вступая с ним в спор. Он запомнил одну подробность, которая возникла внезапно. Ярцев, не отвергая заявления, почему-то хочет приблизить момент вручения ему обвинительного заключения. Почему?

Дмитрий Николаевич уставился на обложку синей папки. Надпись «Проклов» назойливо лезла в глаза. И вдруг, преодолев мучительный рубеж покорности, он категорично произнес:

— Я хочу внести дополнение к своему заявлению.

— Пожалуйста. Вот бумага, пишите.

— Спасибо! Я воспользуюсь вашим предложением. Когда я впервые переступил порог этого кабинета, в тот день для меня уже начался суд. Оставим в стороне эмоции. Суд без доказательств — машина без колес. Сегодня — второй день суда. И я понял страшную нелепость моего положения. Скажу больше. Безвыходность вашего положения. И вы, Вячеслав Александрович, знаете это сами. Потому и поставили мой стул рядом. Но и это не помогло! Думаю, что мое покаянное заявление не вызывает у вас особо сложных вопросов. Точнее, не может вызвать. Но есть один главный. Вопрос вопросов… Сегодня я его услышал. Убивал ли я? Нет, не убивал! — Дмитрий Николаевич стукнул кулаком по столу. — Не убивал! — Глаза его яростно сверкнули, он схватил папку и, помахав над столом, бросил на место.

Вячеслав Александрович сидел не шелохнувшись и слушал Ярцева, слушал и впитывал каждое слово.

Дмитрий Николаевич расстегнул воротник и неожиданно тихо продолжил:

— Пусть в этом деле появится доказательство! И это должны сделать вы, Вячеслав Александрович. Я — бессилен. Поймите, это не защитный маневр. Моя боль! Почему слова Крапивки, почему пятистрочная заметка, я сам ее обнаружил в газете, обрели силу приговора? Я не юрист, но понимаю, что в приговоре должно быть ясно сказано, за что приговорили человека к тяжкому наказанию. Ведь закон содержит ряд статей, по которым суд определяет степень наказания. Да, наказания. За содеянное лично мной… В своем заявлении я не изменю ни одной строки. Но я дополню его фразой: «Я не убивал!» И если можно говорить о чести человека, свершившего преступление, то я буду отстаивать только одно: пусть моя честь не будет сопрягаться со словом «убийца».

Слушая Ярцева, Вячеслав Александрович снова ощутил, как сердце захлестнуло странное чувство безвинной вины следователя, который не может произнести свое веское слово.

Он вспомнил свой рисунок, где была надпись: «Приговор». Сейчас у него было одно утешение — он не осмелился тогда зачеркнуть это слово.

Вячеслав Александрович вынул из папки Проклова рисунок и стал вносить поправки, которые возникли после беседы с Ярцевым. Небольшие уточнения мало изменили общую картину. По-прежнему все было статично, фиксировало лишь место действия и его участников.

Почему-то вспомнилось, что журналисты нередко сравнивают суд со спектаклем. Вячеслав Александрович не разделял такого взгляда. Однако сейчас ему показалось, что он нарисовал эскиз главной декорации драмы, не прочитав пьесы. Но как оживить эскиз? Как привести в действие участников драмы? Он знал, что произошло. Знал финал. Ярцев рассказал, как это было. Надо попробовать развести сцену. Так поступают режиссеры на репетиции. Но перед ним были немые и безликие человечки. А если дополнить эскиз схемой движения участников драмы? Ведь она обретет хотя бы подобие жизни, станет мостиком между вероятным и достоверным.

Вячеслав Александрович вооружился шестью цветными карандашами, линейкой и начал оживлять эскиз.

Первым участником стал Проклов. Зеленый карандаш заштриховал его лицо. Он находился в «зоне сундука». Линия его движения протянулась от двери к сундуку. Здесь следователь поставил крестик. Затем повел линию поближе к выходу, снова начертил крестик. Отсюда линия взметнулась к лазу — Проклов увидел Федьку. Дальше линия пересекла черту двери и оборвалась за пределами шоссе.

Были еще двое: кудлатый и хромоногий. Проклов не знал их имен и фамилий. Судя по газетной информации — Гнилов и Бражко. Кто же из них — кудлатый? Неизвестно. Тогда Вячеслав Александрович стал обозначать их по кличкам. Черная линия кудлатого подошла к сундуку, завершилась треугольником, затем устремилась в сторону синего квадратика — отца Крапивки. Отсюда кудлатый стрелял в старика. Черная линия снова протянулась к сундуку. Здесь произошла история с кубышкой. Куда ее вести отсюда? Вывел линию в центр. Возможно, отсюда он стрелял в мать Крапивки. Коричневая линия хромоногого пересекала плоскость в разных направлениях — то тянулась к окну, то к печке. И всегда упиралась или в синий квадрат отца, или в красный кружок, обозначавший мать.