Чтение онлайн

После чего Данила, утратив от отчаяния контроль над собой, неожиданно с жаром ляпнул:

– Черт, ну почему у меня не может быть такой роскошной женщины, хотя бы ненадолго?!

Простодушие и чуть ли не детская обида в голосе, с которыми он выпалил эту фразу, похоже, тронули Ксению. И польстили ей. Она рассмеялась, и в ее смехе были различимы одновременно и горделивость женщины, которая способна внушать подобную страсть, и любопытство к мужчине, так пламенно и одновременно с такой безнадежностью возжелавшему ее.

Однако, так или иначе, мимолетная смена настроения не изменила ее отношения к Даниле. Она сказала ему напоследок что-то утешительное и даже вскользь заметила, что они могут, конечно, встречаться, если он готов увидеть в ней просто знакомую и не будет питать никаких иллюзий, а затем твердо распрощалась.

Бродя по книжному магазину, Данила старался не думать о телефонном разговоре с Ксенией. Усилием воли он заставил себя размышлять только о том, ради чего он пришел в «Фаланстер». Но образ Ксении время от времени все равно всплывал в памяти и маячил перед его глазами.

Как бы то ни было, сколько ни ходил Данила по проходам вдоль стеллажей с книгами, ничего годного отыскать ему не удавалось. Ладно, подумал он, надо покурить, и направился к выходу мимо кассы, над которой висел портрет Че Гевары и Ленина. Справа от кассы, на гвозде, вбитом в боковину книжной полки, висел на ремне автомат Калашникова. Муляж, разумеется, сообразил Данила, игрушка. Игрушка, однако, выглядела очень натуралистично.

Сидевший за кассовым аппаратом хмурый парень самозабвенно читал огромный фолиант. И это было хорошо, что он не смотрел на Данилу, который испытывал перед кассиром легкую неловкость оттого, что битый час ходил здесь и читал разные книги, а в итоге даже завалящей брошюрки не приобрел.

Спустившись по ступеням в подворотню, Данила свернул не в сторону улицы, а направо, во двор. После перекура, надо вернуться и попытаться еще раз, решил он.

За углом арки Данила увидел двоих мужчин, молодых, но постарше него, лет не менее тридцати, куривших возле урны и увлеченно споривших о чем-то. Данила пристроился рядом.

– Не обижайся, это просто мое мнение, ты его можешь оспорить. Я думаю, ты, как и все представители среднего класса России, труслив и ленив, – сказал один из них, парень с нагловатыми глазами-щелочками, все время переминавшийся и как бы пританцовывающий; он обращался к дородному детине с бородой. – Но в основном ты труслив. Ты ведешь себя в жизни, как какой-нибудь, например, пятиклассник в школе – дома дерзит родителям, а когда в школьном коридоре его берет за шкирку старшеклассник, прячет язык в задницу. Ты просто боишься, согласен?

– Это не очень-то понятно, чего мне бояться? – без всякой обиды в голосе поинтересовался здоровяк с бородой.

– Боишься сделать свою жизнь богатой, – тоном профессора ответил вертлявый.

– А конкретней?

– А конкретней – боишься рискнуть и стать бизнесменом. Ленишься свое дело наладить. Все вы только и знаете что бегать на митинги и требовать, чтобы вам сверху улучшили вашу жизнь.

– Я ведь не для себя требую, я хочу, чтобы для всех в стране жизнь улучшилась, – сказал бородач. – Чтобы не было коррупции. А кто же против, кроме тех, которые наверху?

– Да тебе-то что до этой коррупции? Как лично тебя она задевает? Никак, я просто уверен. Наоборот, ты и сам в ней скорей всего сто-пятьсот раз участвовал.

– Ничего подобного.

– Ну, давай честно, неужели ни разу не давал деньги гаишнику. Только честно.

– Ну, гм, бывало, – признался борода.

– А почему?

– Ну это ж мелочь.

– Почему ты уверен, что это мелочь? – не унимался плясун, как его окрестил про себя Данила.

– Ну, подумаешь – повернул не там, где разрешается, допустим. Если сухая погода и если вся дорога обозревается, ничего опасного. По букве закона, конечно, нарушение. Но я никакой головной боли не создавал другим участникам движения, а меня подловили – формалистика.

– Поэтому можно откупиться, да?

– Да.

– Ну, вот видишь, это же удобно. Дал денег – и вопрос решен. А то бы пришлось тащиться в суд, потом в банк и платить штраф. А может, и права бы еще отняли. А ты всего-то свернул не там, причем при хорошей видимости, не создавал никому головной боли. Правильно?

– Правильно, – согласился бородач.

– Так, значит, коррупция – это нормально. Это очень хорошо. Это полезно для жизни, – с торжествующим видом подытожил вертлявый. – Ты спокойно и, главное, быстро, не теряя кучу времени, решил проблему. Что тут плохого? Зачем нужно это искоренять? Это же не жизнь будет, а мучение, если нельзя по-свойски всякие вопросы решать. Ну, что, скажешь, я не прав?

– Но это – другое, чем то, что творится наверху. Они там ведут дела так, что всем создают большую головную боль. И хапают столько, что это угроза для нормального развития страны. Для всех других. Кстати, когда я даю деньги гибдуну за нарушение ПДД, это не просто обмен материальными выгодами. Я тем самым покупаю еще что-то моральное. Потому что я понимаю, что правила дорожного движения придуманы для того, чтобы не было аварий. И если я их нарушаю, то я понимаю в глубине души, что виноват, и значит, должен за это поплатиться. А он, гибэдэдэшник, дает мне отпущение греха. Как поп в церкви. Церковь дает человеку возможность почувствовать, что он все-таки не самая последняя сволочь, дает ему душевное равновесие, а человек с благодарностью сует денежку в кружку или в ларчик на входе в церковь, правильно?

– Вообще-то, это глупо – покупать себе отпущение грехов у священника. Потому что грехи отпускает бог. Если он есть. И если веришь в него. С какой, вообще говоря, стати нужно соглашаться с тем, что попы, такие же люди, как и остальные, объявляют себя уполномоченными посредниками между божеством и всеми прочими?

– Не будем отвлекаться на моральные моменты, погоди.

– Это ты на них отвлекся.

– Ок. Я. Поговорим про материальное. Так вот, когда гражданин сует бабки гаишнику, или бутылку врачу, или учителю, который учит его ребенка, то он покупает вполне определенную услугу. То есть за этим действием стоит укорененная в обществе процедура обмена материальными ценностями. Ну и моральными. Моральные ценности – они тоже материальны. Потому что в душевном равновесии человек может нормально работать, например, и зарабатывать те же деньги. А когда у него тоска на душе, ему ничего делать не хочется. Короче, тут на нижнем уровне идет равноценный обмен. А взятки в верхних, в элитных слоях общества, ну скажем, когда дают десятки и сотни миллионов за право построить жилой дом в хорошем районе Москвы, – это тоже обмен, но одновременно и воровство. Эти бабки воруются у всего остального общества, потому что возрастает цена на жилье. Очень сильно возрастает. Растет цена на жизнь. Поэтому как раз, когда особенно сильный вой в народе поднимается насчет взяточничества, так сразу какой-нибудь министр или премьер-министр начинает разводить тары-бары насчет того, что пора покончить со взятками среди врачей и учителей. Эти ребята, которые наверху, специально смешивают два совершенно разных вида обмена ценностями, чтобы свалить с больной головы на здоровую. Хотя дураку понятно, что если государство и готово по-настоящему побороться с неофициальными выплатами учителям или врачам, то только для того, чтобы сделать эти платы официальными и чтобы брать с них свою долю – налоги. То есть чтобы еще пограбить простых людей, а совсем не для справедливости.

– Хоть что мне говори, но ты не прав, потому что ты ленив. И я уже объяснял, почему я так думаю.

– Ну и ради бога. А мое мнение, что это ты неправ. И еще мое мнение: это вот такие, как ты, как раз ленивы. И трусливы, – Бородач пошел в контратаку. – Людям вроде тебя в лом на митинги ходить и что-то требовать. Лень раньше вас родилась. Ну либо вы боитесь последствий. Поэтому и начинаются такие вот разговоры про то, что якобы это мы, которые ходим на митинги, ничего не понимаем, мы трусим, видите ли. Это называется мерить других по себе.

Плясун, а иногда и бородач, время от времени взглядывали на Данилу, не то чтобы прямо приглашая его к разговору, но как бы давая понять, что они вежливые и открытые люди и не будут против, если в дискуссию вступят свежие силы. Однако Данила всякий раз отводил свой взгляд в сторону. Не потому, что ему нечего было сказать, например, насчет коррупции, а потому, что он опасался, что плясун вернется к теме предпринимательства и начнет расспрашивать и его, Данилу, не предприниматель ли он. Данила словно наперед слышал, как вертлявый заявит: «Ах, вот как, и ты тоже боишься и ленишься? Нет, не боишься? И не ленишься? А тогда в чем дело? Почему не начнешь свой бизнес?». Данила не хотел, чтобы кто-то задавал ему подобные вопросы.