Пряная соль на губах
Шрифт:
– Карман брюк! – восклицаю, раздраженный.
Одернув руку, она испуганно смотрит на меня, но собирается с мыслями и запускает руку в брючный карман. Аккуратно вытаскивает ключи, будто они хрустальные, и снова поднимает глаза, не зная, что делать дальше с электронным чипом-ключом.
– Проведи! Да не так! – приходится поправить на ходу повисшую руку Лары, – Вставляй! – негодующе шиплю на нее, глядя, как дрожащие руки делают все наоборот. – Проводи уже!
Наконец, дверь отворяется, и я прохожу в гостиную, следуя оттуда по лестнице наверх, в Ларкину комнату. Как было здорово, нести ее маленькую, заснувшую вот так в машине, в комнату с розовыми стенами и большим Тигрой и Зайцем из мультика про Винни-Пуха. Конечно же, Тигрой был я, а она моим любимым Зайцем. Тогда она была ласковой и послушной. А потом я возглавил холдинг, и Заяц отдалилась, выросла, улетела на другую планету, оставив вместо себя обозленного и протестующего против всего подростка, который как нарочно, вил веревки из моих нервов, внося еще больший разлад в наши с Ольгой отношения.
Да их и не было уже, но перевернуть все, к чему я шел долгие годы при бракоразводной дележке, не собирался. Vivre tant quil y a de la vie! (с франц.: Живи, пока есть жизнь!) Опускаю дочь на кровать, стаскивая кроссовки на толстой платформе, и укутываю пледом. Мгновение разглядываю ее и выхожу, прикрывая плотно дверь. Привычка осталась, уложив ее маленькой, закрывать дверь всегда, потому что с Олей мы частенько цапались, не стесняясь в выражениях… Давно, все было давно, а сейчас…
Потираю устало шею и собираюсь тоже прилечь, как вдруг вспоминаю о второй девчонке. Ноги сами несут вниз, на первый этаж, но у входной двери никого не оказывается. Прохожу в гостиную и вижу ее, спящую сидя на диване, откинув голову на спинку. На кресле лежит плед, и я раскрываю его, набрасывая на незнакомку, поднимая ее ноги на диван.
– Н-не надо! Не трогай меня! – сонно потягиваясь, но просыпаясь и подскакивая.
– Чего орешь как дура? Никто тебя не трогает! Шляются не пойми где… – ворчу, как старая перечница, аж самому тошно.
– Не твое дело, кто где шляется! – отрезает, огрызаясь, ну, один в один, как Ларка!
– Мое, ссыкуха! Что ей, что тебе – годов сколько? Если титьки отросли, то мозги-то нет! – выдаю то, что обычно вываливаю на Ларку при таких вот разборах полетов.
– Да пошел ты! – она бросается к выходу, но я преграждаю ей путь.
– Там ночь, дура! Ложись и проспись! Утром отвезу!
Вместо того, чтобы сдаться и подчиниться, она выворачивается из моих рук и со всего размаху бацает плоским увесистым каблуком мне на свод стопы. Взвывая от внезапной боли, я лишь провожаю взглядом темную фигуру, вылетающую на крыльцо. Вот дрянь! Бестолковая малолетняя дрянь!
– Стой, дурища! – да куда там…
Матерясь от души, я хромаю к машине, заводя ее, и усаживаясь за руль. Калитка открывается с кнопки, поэтому шальная девка наверняка умотала на шоссе. Дернул меня черт ее укрывать пледом! Пускай бы мерзла, ненормальная! Нога горит от удара, но я выкатываюсь из ворот, в поисках восемнадцатилетней идиотки, то ли оскорбившейся на мои слова, то ли решившей, что взрослый мужик будет приставать к ней, малохольной!
– Садись! Полиция заберет тебя, дуру! – ору ей в открытое окно дверцы, поравнявшись с бредущей вдоль ночного шоссе девкой. – Никто тебя не тронет!
Реакции ноль, только слышу всхлипывания. Останавливаю авто и пешком догоняю истеричку.
– Да, стой ты! В чем дело в конце концов? Ты больная что ли? Телефон матери говори! К ней отвезу, раз ты психованная! – разворачиваю ее к себе лицом в свете фар и вижу опять это размазанное лицо.
Вот теперь я точно не знаю, что мне делать с этой бедолагой, у которой, кажется, не просто пьянка, а натуральное такое горе в душе. Опускаю ладони на плечи, и она утыкается мне в грудь, продолжая плакать. Худенькое тело дрожит, и самому охота зарыдать, так душевно у нее получается биться в мою привычную мужичью броню. Ну, ребенок, ей Богу! Какого они поперлись в этот клуб и что там за на хер такой приключился?!
* * *
– Чай. Кофе. Постель. – стараюсь говорить мягко и спокойно, чтобы не нервировать заполошную.
Видимо, все подростки воспринимают правильные родительские команды с высоким аллергическим статусом, психуя и дергаясь. Она немного успокаивается, и я веду ее к машине. Прихрамывает, или мне кажется?
– Что с ногой? – спрашиваю, усаживаясь на водительское сиденье.
– Вашей? – она еще и хохмит?!
– Понимаю, ты вспомнила, что ко взрослым людям обращаются на «вы», но я имел ввиду твою ногу. – парирую, понимая, что ее максимализм способен на большее.
– Натерла. Это Ларины ботильоны. – невозмутимо отвечает.
Манерно развожу руками, въезжая в ворота своего дома. Теперь я тоже вроде как прихрамываю…
– Идем, – приглашаю девчонку в дом, проводя в кухню.
Щелкаю периметральной подсветкой, чтобы после темноты не напрягать глаза.
– Как зовут? – обращаюсь к девчонке, оживляя машинально кофемашину и наблюдая, как красотулька озирается.
– Слава. Можно капучино?
– На ночь глядя? Легко, Слава! Будет тебе капучино! – оборачиваюсь, выставляя на барный стол блюдца и конфетницу.
Как-то жеманно выходит… Слава, наверное, Ярослава? Имя классное. Женственное такое, воздушное, но в то же время уверенное, с характером. Меряю взглядом фигуру девчонки и соглашаюсь с тем, что Слава – стройняшка. Узкие коленки отсвечивают у стойки, и я невольно отворачиваюсь. Если бы не ее чудовищно нежный возраст, мог бы и заинтересоваться. Худосочные женщины с узкими лодыжками, запястьями, немного долговязые всегда нравились больше пышек. Так уж повелось со школы, и полагаю, не только в моей пацанской юности!
– С Ларой учишься? – интересуюсь вполоборота.
Конец ознакомительного фрагмента.