Чтение онлайн

— Угу, — выронил я в потолок.

— Как вы заебали, — вздохнул батя, откинувшись на спинку дивана вместе со мной. тоже заложил руки за голову и уставился в потолок. — Не молодежь, а мандовошки — из трусов в трусы.

— Ну? Рассказывай, что там у вас? — батя толкнул меня коленом в колено и стал молча ждать, когда я начну говорить.

Облизнув пересохшие губы, я с силой прикусил нижнюю и, задумавшись, отгрыз кусок отмершей кожи.

— Как…? — начал я и тут же осекся. Нервно скользнул ладонями по затылку и с силой растёр лицо. Наверное, будь во мне хоть на пару литров меньше пива, то хрен бы я хоть когда-нибудь завёл с батей такой разговор. — Ты же подыхал, бать. Тогда… после мамы. Помнишь?

Батя ничего не ответил. Несколько долгих секунд в квартире стояла гробовая тишина. А затем батя шумно выдохнул, подался вперед, оперся локтями о колени и прочистил горло.

— Подыхал, — выронил он сипло, но уверенно. — Постоянно. Много. Всегда.

— И Маруся… Как?

Я не знал, как сформулировать свои мысли так, чтобы было понятно, о чем именно я хочу сказать, но батя каким-то образом меня понял:

— Как я решился снова жениться и завести семью? Не знаю, — батя дёрнул плечами. Опустил голову и стал смотреть на обручальное кольцо, которое крутил на пальце. — Просто понял, что… понял, что… Блядь! — выдохнул батя, нервно хохотнув. Качнул головой и снова опустил взгляд на кольцо, продолжая его крутить. — Не знаю. Я не планировал и не собирался. Думал, больше не захочу, не смогу… Я тебя-то бабке с дедом сдал, потому что думал, что и тебя тоже уберечь не смогу. Проклят я, что ли… А потом… Не знаю. Ни то, чтобы я был монахом все восемь лет до Маруси. Были женщины — на ночь, на две. Чисто справить нужду. Физиологию-то никуда не денешь.

Стало ясно, что я неосознанно перенял батину модель отношений с женщинами, которые были «после». Он тоже не включал чувства. Только физиологию.

— И как ты сломался на Марусе? — я тоже подался вперед и уперся локтями в колени, чтобы взглянуть на батин профиль.

— Я не сломался. Я, наоборот, на ней починился, — улыбнулся едва заметно батя. — Не знаю, Тём. Это, наверное, нужно прочувствовать самому. Я изначально не планировал с Марусей больших отношений. Думал, покуражимся раз-другой и разбег. Маршрут-то известен. А потом… Это втягивает. Ты не сразу соображаешь, что уже по уши в ней. Сначала тебе просто хорошо, а потом всё лучше и лучше. А потом сидишь вечером перед телеком один и думаешь «вот сейчас бы ее сюда, под бок, чтобы говорила, смеялась, прижималась, грела свои вечно мерзнующие ноги об мои…». И, вроде, страшно, да. Пиздец как страшно, если честно. Думаешь, нахер это всё надо? А если всё повторится? А если опять…пусть лучше она найдёт другого — счастливее и живее будет. А потом сидишь и сам с собой психуешь и злишься, как истеричка, из-за того, что представил, что она может быть с другим. И еще счастливая такая — зараза! — делано нахмурился папа. — Думаешь, не-е! Нихуя! Маруська только моя. Где я вторую такую найду? Глаза боятся, руки трясутся, тахикардия, но идёшь с ней дальше и дальше. Потому что без неё уже не представляешь кто ты, что ты, как ты… — батя замолчал, продолжая крутить кольцо на пальце, а затем повернул ко мне лицо, заглянул в глаза и тихо проговорил. — Хреновый я батя, Тёмка.

— Почему? — нахмурился я.

— Как-то я не заметил, что у тебя та же болезнь, что и у меня когда-то. Не заметил, что теперь тебе тоже страшно, — батя приобнял меня за плечи и мягко прижал к своему боку. — Но когда-нибудь ты придёшь к пониманию, что то, что случилось с нашей мамой, единичный случай. Случайность. Она не повторится. И вот тогда станет проще. Не скажу, что я начал порхать как бабочка, пока доходил до осознания этого факта. Ты сам видел, как я отреагировал на первую Марусину беременность: два дня дома не появлялся, охуевал в машине, в гараже, договаривался с собой, убеждал себя, что всё будет хорошо, прорвёмся.

— А из родзала седой вышел. Помню, — улыбнулся я воспоминанию: батя с красными глазами и седыми висками.

— И ничего. Живём же. Любим Марусю, Маруся любит нас. Все живы, всё хорошо. Тьфу-тьфу-тьфу, блядь! — плюнул батя и трижды постучал по краю деревянного столика. — И у тебя всё будет, Тёмка. Расслабься и сам поймёшь, когда будешь готов. Когда страх потерять ее проиграет желанию греть ее у себя под боком вечно — вот тогда ноги тебя сами к ней и принесут.

Я глубоко и шумно вдохнул, прислушиваясь к себе и пока не до конца понимая, проиграл ли страх внутри меня или нет.

— Иди сюда, пиздюк. Поцелую хоть тебя, — батя резко обхватил мою шею сгибом локтя и притянул к себе, смачно чмокнув куда-то в макушку. — Папина сына, — потряс он меня, продолжая обнимать и похлопывать ладонью по плечу. — А теперь подбирай сопли и делись с папенькой пивом. Вредно тебе одному столько бутылочек сосать.

Не закатывать глаза, не морщиться, и, главное, суметь сдержать подступающую к горлу рвоту.

— Серёж, ну, перестань! Ты меня смущаешь, — чирикала Геля, прижимая телефон плечом к уху, пока, стоя перед зеркалом, прикладывала к своей груди платье под номер хрен его знает какое.

И еще этот голос… Почему у нее такой писклявый и детский голосок? Она же умеет нормально говорить! Но стоит только позвонить Грошу, как в нее вселяется писклявая сикля, которая не в силах ни то, что нормально разговаривать, но еще не в состоянии формулировать предложения больше трёх-четырёх слов. Будто со звонком от Гроша в ее голове открывается портал в тупость.

— Ну, Серёж! — нарочито возмущенно пропищала Геля, цокнула и засмеялась так звонко, что моим перепонкам стало больно. Лицо ее вдруг сделалось пунцовым, а улыбка настолько широкой, что мордашка от счастья точно вот-вот треснет.

Всё! Хватит! Больше я этого не вынесу!

Нельзя быть настолько приторными и ванильными любовниками. Это уже перебор.

Резко рванув с кровати, я подошла к шкафу, стянула с полки белый спортивный костюм и короткий топ в цвет. Закинула вещи на свою кровать и, быстро скинув шорты и майку, переоделась в костюм. Собрала волосы в высокий хвост, надела носки, прошла к двери и вступила в белые кроссовки. Прихватила рюкзак, большие наушники с полки и посмотрела по сторонам, чтобы убедиться, что всё взяла.

— Подожди, Серёж, — сказала Геля и, убрал телефон от уха, обратилась ко мне. — Ты куда, Оль?

— На работу.

— Рано же еще, — нахмурилась Геля, глянув на часы.

— Пешком прогуляюсь, — выронила я и, махнув рукой, вышла из комнаты.

На ходу надела на голову наушники, включила музыку погромче и пожестче, и вышла из общаги почти на два часа раньше, чем планировала. Потому что еще два часа в том ванильном сиропе, в котором и пребывала уже минут двадцать, пока Геля трепалась с Грошем по телефону, я точно не выдержу.

И да, я завидую. Да, я испытываю банальную зависть из-за того, что мои отношения были совсем не такими, как у Гели с Грошем. Они не только треплются по телефону часами, но еще Геля иногда остается ночевать у Гроша, а иногда сам Грош потайными студенческими тропами пробирается в нашу общагу и крадёт мою подругу-соседку порой на несколько суток.

А я же оказалась достойна только секса и редких ужинов с одним черствым Пряником, который за две недели с момента нашего расставания даже на горизонте не появился и не написал ни одной смс. Даже случайного звонка от него не было. Всё почему? Всё потому, что ему на меня плевать. К сожалению, он только в конце наших отношений обозначил, на какой максимум он со мной был готов — только секс, трусы в бардачке и ничего лишнего.

Бесит!

Вынув из кармана телефон, я включила очередной трек пожестче и погромче. Мне хотелось, чтобы музыка заглушила мои мысли. Пусть лучше кровь из ушей пойдёт, чем я буду постоянно думать о том, кто не заслуживает даже того, чтобы я имя его помнила.

Боковое зрение уловило рядом движение. Серый «гелик». В моем окружении нет друзей или знакомых, у которых была бы такая машина.

Подкат у обочины? Ненавижу. Как правило, таким образом знакомятся отморозки с плоским предложением прокатиться.