Чтение онлайн

Довольно скоро обнаружилось, что я умею прекрасно шить и еще лучше – вышивать, что обладаю неплохим вкусом и легко придумываю новые украшения и наряды. Я наверняка занималась этим раньше и несомненная уверенность в том, что работа с вышивкой мне не чужда, убедила меня в намерении открыть золотошвейную мастерскую. Однако окончательно решение я приняла лишь после того, как разобралась с хламом, оставшимся мне в наследство от прежнего хозяина.

Поначалу я была совершенно уверена, что купила лавку старьевщика – уж больно много здесь было старых, потертых, сломанных вещей, которых не всякая хозяйка позволит даже внести в дом. А узнать было не у кого – старый хозяин лавки умер (лавку-то потому и продали), а его благополучные отпрыски, с видимым разочарованием пришедшие взглянуть на убогое наследство, отдали нажитое дедом «добро» чуть ли не задаром, не задавая излишних вопросов и не зная, что отвечать на заданные. Разбираться пришлось самой. Проще всего было бы просто выкинуть это старье на свалку или продать старьевщикам – ничего из того, что стояло на полках, лежало в ящиках на полу и в больших плетенных коробах, по всеобщему мнению, особой ценности не имело. Много позже, освобождая от хлама забитую доверху кладовую и задний двор, я порадовалась, что не выкинула все это сразу же, как и предлагал стряпчий, распоряжавшийся имуществом умершего владельца лавки. Среди вещей старого хозяина я нашла много интересного и забавного, большей частью разбитого и мне непонятного. Но очень интриговавшего меня. Что означал, к примеру, резной кости ажурный куб, внутри которого болтались куски такого же вида шара? Или обломок деревяшки, не то полозок санок, не то кусок трости, поверхность которого была гладкой и холодной, как полированный камень, а знаки, вырезанные в желобке, идущем вдоль палки, никто прочесть не сумел. Или громоздкое каменное кольцо, перекрученное изнутри резьбой так, что ни один человеческий палец его не удержит. Или… О, там много чего было. После долгих поисков, отмывания и чистки среди бесспорно непонятной ерунды нашлись изящные костяные статуэтки, искусной резьбы гребни и гребешки, ожерелья, сплетенные из тонких нитей странного металла, каменные подвески… Украшения не были ни модными, ни дорогими: кое-где кость была сломана, а камень – треснувшим, металл оставался довольно тусклым, сколько бы я ни чистила его, однако в этих вещах было нечто не менее ценное для меня – история. Даже прикосновение к некоторым из них будило во мне необъяснимое волнение, словно я ощущала отзвуки давно забытых событий, с которыми эти вещи неразрывно связаны. Кто носил эту странную подвеску с оправленным в серебряную сеть куском горного хрусталя – будто чье-то ледяное сердце в клетке? Чьи волосы держались длинными когтями крылатой костяной змеи с хитрыми глазками из крохотных рубинов? Какую руку опоясывал этот тяжелый – и, следует признать, очень неудобный – браслет из скованных попарно металлических ромбов? Украшения были старинными, странными и притягивающими мое внимание словно магнитом. В конце концов я выложила некоторые из них на витрину, прекрасно понимая, что рядом с моими украшениями – изящными цветками из шелка, бархата и золотой вышивки, ожерельями из плетеного бисера и бусин, вышитыми серебром поясами, – они смотрятся золотыми дукатами рядом с дешевой медью, пусть истертыми тысячами пальцев, пусть истонченными сотнями лет, но остающимися золотыми, несмотря ни на что. Да, именно все эти вещи и дали название моей лавке «Занятная безделица» – название не Бог весть какое мудреное, зато легко узнаваемое среди прочих.

О прежнем хозяине моей лавки я знала не многое. Его не слишком-то любили на Песчаной улице, скорее просто терпели за древностью лет. Да и потомки тоже не жаловали, как мне было известно. Увы, кончиной старика не многие опечалились, а некоторых она даже порадовала и уж точно некоторым позволила вздохнуть с облегчением. В общем, горевали о нем недолго. И для меня он вроде был никем. Но все-таки я не могла бы сказать, что для меня он ничего не значил. В каждой досочке старых стен и полов, в каждой вещичке, то ли выставленной на продажу, то ли выброшенной за ненадобностью, я ощущала присутствие старого хозяина. Человек он был странный, мало заботившийся о соблюдении внешних приличий и порядка, наверняка нелюдимый и не слишком вежливый, но без сомнений неординарный.

Что ж, за неимением других о его памяти пока могла позаботиться и я. Для начала я перенесла «добро» прежнего хозяина в переполненную кладовую, намереваясь заняться им попозже. Лавка срочно требовала ремонта – пол скрипел и пружинил, свидетельствуя о явной гнилости древних досок, стены облупились и давно потеряли цвет, став неопрятно серыми, с потолка свисали давно не чищенные медные свечные светильники и охапки липкой черной паутины. Еще неприглядней все это показалось, когда нанятые мною работники отодрали старые трухлявые доски, которыми были забиты витрины, и впустили внутрь дневной свет.

Еще мне пришлось изрядно потрудиться, чтобы привести в порядок жилые комнаты наверху. Крохотные грязные клетушки на втором этаже, отделенные друг от друга тонкими, хлипкими перегородками, превратились в две просторные комнаты. На третьем этаже, точнее, в мансарде, комнаты мне были пока без надобности, и я оставила их на потом. Уже к весне на добротно отремонтированных стенах второго этажа радовали глаз новый серо-голубой ситчик, ольховые панели и два аккуратных городских пейзажа в рамках – подарок молодого художника, частенько останавливающегося на мостовой у моей лавки со своим мольбертом и пучком кистей. Вид здесь, как он объяснял, исключительно красивый.

Новая мебель, новые книги, неуловимый уют места, созданного только по собственному вкусу, – я быстро привыкла к своему новому жилью и была им довольна.

Когда весной я открыла лавку вновь, никто не верил в ее успех. Старая вывеска, столь облупившаяся, что буквы на ней различить было невозможно, сменилась новой, яркой и красочной. Я выложила некоторые вещи прежнего хозяина на витрину, но торговать собиралась вовсе не ими. Точнее, не только ими. Пока шел ремонт, я делала цветы из шелка и недорогих бусин, наскоро вышила несколько шалей, поясов и кошельков. Этого оказалось достаточно для начала дела.

Через полгода в мастерской работали две мастерицы, через год – четыре. От заказов не было отбою, от покупателей и праздных зевак – тоже. На стенах, выкрашенных в нежный зеленый цвет, теперь висели затянутые в тонкие белые рамки образцы – вышитые цветы и птицы, бабочки и звери, узоры, вензеля и монограммы, вдоль стен на бесчисленных полках, до сих пор тонко пахнущих свежеспиленным деревом, или на маленьких аккуратных столиках стояли те самые безделушки – заколки для волос, букетики и веночки из искусственных цветов, крохотные вазочки, медные зверушки, стеклянные бусины немыслимых расцветок и размеров и прочее, прочее, прочее, – давшие имя моей лавке.

Что ж, я была довольна. Хозяйку процветающего заведения уважали, ни в какие скандалы я не была замешана, дела шли хорошо, а что еще надо? Мрачные мысли и потуги отыскать нечто стоящее в недрах собственной памяти я гнала прочь до поры до времени, и если бы они сами иногда не накатывали на меня, я могла бы считать себя вполне счастливой. Иногда, удаляясь в свою небольшую рабочую комнатку, находившуюся позади мастерской, я ловила себя на странной беспокойной мысли, что подобное где-то уже было. Что и лавка, и вышивки, и стройные ряды катушек, и аккуратно сложенные друг на друга пяльцы, и даже эта самая маленькая комнатушка позади мастерской были мне неуловимо знакомы. Я всматривалась в них, будто могла увидеть то, о чем не могла вспомнить, до болезненного мельтешения в глазах, до головокружения, когда кажется, что взгляд вот-вот ухватится за нечто неуловимое…, но лавка оставалась лавкой, а я – неизвестно откуда пришедшей Николестрой, девушкой без имени и без прошлого. Память отказывала мне, но раз за разом я пыталась дойти умом до того, что спрятано в ее глубинах. И безрезультатно.

Так шел день за днем, тихий, мирный и спокойный…

И однажды это безмятежное существование закончилось. Правда, когда в мою лавку зашел нежданный посетитель, а я не стала выпроваживать его (а надо бы, потому что было уже слишком поздно, «я закрываюсь и вам лучше зайти завтра»), я еще не знала, что с этих самых пор жизнь моя круто переменилась.

Это были дни перед Йердасом, который, как известно, начинался внезапно в один из последних осенних дней и длился около двух недель. А сразу после Йердаса, как тоже всем было известно, воспрявшие духом жители приморских провинций Дарвазеи устраивали известные на всю империю Осенние балы, на которых, разумеется, никак не обойтись без новых нарядов. Поскольку во время Йердаса вся жизнь в городе почти полностью замирала, подготовку к Осеннему – который, строго говоря, следовало бы назвать Зимним – балу следовало завершить еще до осенних ветров. Для нас, швей и вышивальщиц, это было самое трудное и напряженное время в году. Стараясь успеть удовлетворить все запросы, мы начинали работать затемно и заканчивали при свете ламп. Иной раз мои мастерицы уходили домой около полуночи, чтобы вернуться в мастерскую задолго до рассвета…

Вот и в тот вечер часы на городской башне пробили десять, когда ушли Дирна и Ната, и я закрыла за ними дверь.

Позднего покупателя я, разумеется, не ждала, а посетитель, как оказалось, не ожидал увидеть меня.

– Э-э-э… о-о-о, – растерянно протянул невысокий щуплый старичок в порядком поношенном растрепанном плаще и с тростью в руке, – Что ЭТО?

Его старая и потертая черная трость, расщепленная вдоль древка и неумело перевязанная замызганной бечевкой, вдруг взметнулась по сторонам и вверх, сделав полный круг, а потом затряслась как в лихорадке. Громко поцокав языком и пробурчав что-то гневно-нелицеприятное себе под нос, незнакомец развернулся и стремительно пошел к двери, протянув руку к ручке. Но дверь так и не открыл и не ушел. Растерянно покрутился на месте, оглядываясь по сторонам, гневно и смешно притопывая и вытягивая худую шею. Несколько минут я наблюдала за его странной пляской, сопровождаемой бурным жестикулированием и неслышными ругательствами. Тонкие белесые волосы на голове старика взъерошились, встали торчком, усы встопорщились как у рассерженного кота… Наконец он остановился. Развернулся.

– Как я понимаю, старый Коб сыграл в ящик? – у старика под стать волосам были белесые ресницы, из-под мохнатых светлых бровей посверкивали блеклые не то голубые, не то зеленоватые глаза. Тонкий, невообразимо острый нос, в незапамятные времена свернутый набок, да так там и оставшийся. Губы, больше напоминающие щель под жесткой одежной щеткой неопределенного белесого цвета. Обтянутые будто пергаментом острые скулы и столь же острый подбородок. Но в глазах горел огонь, а пальцы цепко сжимали старую трость.

– Боюсь, это так, – сдержанно ответила я, рассматривая старика с безопасного для моего спокойствия расстояния и прикидывая, понадобится ли мне палка, которую я держала под прилавком на всякий случай. В лавке после ухода моих мастериц я оставалась совсем одна.

– Вот мерзавец, – обреченно вздохнул незнакомец, – И нашел же время!

– Разве мы вольны выбирать для себя время? – не сдержавшись, хмыкнула я. Покойный хозяин лавки за эти два года стал для меня чем-то вроде умершего родственника, о памяти которого я заботилась и невольно защищала его. Ведь больше у меня никого не было.