Чтение онлайн

– Теть Фень, а давно отца-то видели? – спросила Валентина, прерывая мучительное молчание.

– Дак с месяц уже как не видела, – живо откликнулась тетя Феня.

Соседка явно утомилась от длительного бездействия. Она засуетилась у плиты, начищая белой тряпочкой газовые горелки. Плита изрядно потускнела от нещадных чисток. Широкие ржавые полосы расползлись по эмалевым бокам, некогда выкрашенным белой краской.

– Как это? – удивленно воззрилась на тетю Феню Валентина. – В одной квартире живете и месяцами не видитесь, что ли?

– А что мне с ним, детей крестить? – обиженно возразила соседка. – Утром рано уходит, вечером поздно приходит. На кухню совсем не заходит. Ничего не готовит.

– А что он кушает? Чем питается? Стол пустой, никакой еды нету, – Валентина повозила руками по старой газете.

– Дак он давно ничего не готовит, тихий стал, богатый потому что, – завистливым голосом проскрежетала тетя Феня.

– Да не придумывайте вы, тетя Феня, скажете тоже мне, – отмахнулась Валентина.

Сквозь ворох путаных мыслей проскочило легкое беспокойство. Валентина бездумно водила руками по столу, коленям зачем-то потрогала спинку обшарпанного стула. Все эти движения она совершала истово, словно молилась, довершая умственный религиозный обряд обязательными ритуальными действиями.

– Валюшка, ты чего вся посинела? – сказала соседка. – Расслабься и получи удовольствие. Хочешь грибного супчика? Я ведь сама грибы собирала, в лес ездила, а сушила над плитой. Вот здесь.

Соседка потрясла ободранной кастрюлей. Валентина подавила брезгливое отвращение. Глубоко в печенках засело любезное соседское радушие. С детства Валентина питала ненависть к общественным пирогам. Сама научилась отменно готовить, лишь бы чужим не закусывать.

– Не хочу, теть Фень, не хочу. Язык будто провалился. И аппетит пропал. Что-то беспокоюсь я. Как бы чего не случилось с отцом. Сердце прямо так и колотится. Месяц уже человека нет, как же это, а, давай-ка ключ поищем, что ли?

И Валентина сделала вялую попытку приподняться со стула, но тут же неуклюже, с шумом плюхнулась обратно. Едва не промахнулась мимо, а соседка радостно осклабилась. Чужое горе в радость.

– А чего его искать? Дверь тонкая, фанерная, хлипкая, толкни, она и распахнется. Ключ, он так, для забавы. Для ворон. Как пугало.

И тетя Феня покатилась по коридору. Валентина набралась мужества и встала, пошатываясь, помахала руками, обретая равновесие, и поплелась следом за соседкой. Они вдвоем налегли на дверь, раздался скрип, потом невеселый треск, дверь подалась вперед, увлекая за собой, но обе женщины вдруг остановились, как вкопанные. Иван Лукьянович возлежал на высокой кровати. Бездыханный и сухой, остроносый, с длинным вытянутым подбородком и удивленным лицом. Валентина охнула и сползла на пол, тихо подвывая, тоскливо и безнадежно. Лева пропал. Теперь вот отец скончался. Все пропадает, уходит куда-то. Как жить дальше? Соседка подбежала к кровати, схватила руку Ивана Лукьяновича. И отпустила, рука упала, как предмет, невольно отделившийся от основного туловища. Раздался сухой стук. Валентина схватилась обеими руками за грудь.

– Да не вой ты так, Валюшка! – закричала соседка. – Отец показывал тебе завещание?

– Не-а, – неуверенно сказала Валентина, – не показывал. Мы и не говорили об этом. Отец не любил наперед загадывать.

– Давай ищи, не сиди без дела, как кислая квашня, а я пока вещи посмотрю. – Соседка принялась споро, торопливо ощупывать костлявого старика с изумленным выражением на лице. Отец Валентины чему-то был безмерно удивлен, что-то он увидел такое на том свете, что поразило его прямо в сердце.

– Не смей! – Валентина поднялась с корточек. – Я сама. Сама все сделаю. И посмотрю. И проверю. Идите уже, теть Фень. Идите отсюда.

Валентина с силой оттолкнула нахальную соседку, сбросив ее морщинистые руки с мертвого отцовского тела. Обиженно насупившись, соседка нехотя выползла. Валентина тотчас же запустила руки под матрац. Слава богу, свертки на месте. Спокойно лежат себе. Валентина, не обращая внимания на бездыханное отцовское тело, нисколько не смущаясь чрезвычайной обстановкой, сорвала бумагу на свертках. Истлевшая газета рассыпалась мелкой трухой, волнами разошлась в пыль, на полу образовалась кучка из обрывков бумаги. Наконец, Валентина размотала первый рулончик. И… Жена капитана Бронштейна громко застонала. Грудной стон поднялся к потолку, сначала покачался на старенькой люстре, затем переместился ближе к форточке, немного подумал, размышляя, что ему делать дальше, и улетел в кухню. Отправился прямиком к тете Фене, наверное, решил жидким чаем побаловаться, чтобы душу отвести в теплой компании. А Валентина все рвала и рвала тугие рулончики на мелкие кусочки. Вместе с ногтями рвала, раздирая в кровь пальцы, будто снимала с себя кожу. Иван Лукьянович Тараскин хранил под матрацем советские деньги. В свертках были сплошные червонцы. Хрустящие ассигнации. Красный цвет. Алое зарево. Под изодранными ногтями яркими огнями пылал четкий профиль вождя всех времен и народов.

Капитан Бронштейн задремал, но оставил один глаз для контроля за окружающей действительностью. Правый мирно спал, левый бодрился, топорщась рыжими ресницами. Смешная ситуация принимала непредвиденный оборот. Николай Чуркин изображал из себя гостеприимного хозяина. Тройственная компания пребывала в тягостных раздумьях. Четвертый член союза находился на боевом посту. Витек, Совок и Колек. На лестнице – Санек. Отличная компания, дружная команда, настоящий квартет.

– Брателло, – тронул за плечо Леву один из членов тайного союза, кажется, Витек.

А может, Совок, кто их разберет, все трое были на одно лицо, как будто от одной матери произошли.

– Брателло, – сказал Витек-Совок, – бабки вернете – и прямой ходкой на свободу. Четко?

– Четко, – согласился Лева, – четче не бывает.

– Тогда Санек вольется в нашу компанию, – сказал Витек-Совок, – а я свистну.

– Зови, – вздохнул Лева и закрыл оба глаза.

И правый глаз закрыл, и левый. Потому что смотреть на происходящее капитану было тошно. Тошнее не бывает. Чуркин уже израсходовал весь запас амбарных анекдотов. Словесный источник иссяк. Даже спасительная футбольная тема не радовала:

– Один наш футболист сегодня женится на какой-то певице. Только я фамилию невесты забыл, – огорченно сообщил Чуркин. И сник с печальным и несчастным видом, опал, будто футбольный мяч, проткнутый гвоздем.

– А какой футболист-то, как звать его? – спросил Колек.

– Тоже забыл. Утром по радио передавали. У меня на фамилии памяти нет. А вот анекдоты отлично помню. Ребенок у матери спрашивает, мол, мама, а кто у нас папа? Она отвечает, да футболист, сынок, наш папа. А кто это такой футболист, мама? Есть такая профессия, сынок, родину позорить.

Чуркин весело загоготал, но члены команды настороженно молчали, не поддержав веселья. Они не поняли юмора. Чуркин затих. Лева шумно сопел, переваривая новейшие события. Бесполезный «макаров» прожигал спину. Патронов в магазине нет, патроны закончились, а новых еще не выдали. Начальник отдела запретил выдавать капитану патроны. В порядке порицания. Пустой пистолет, он ведь как детская игрушка. Нет. Хуже. Новогодняя хлопушка. Даже пугать им нельзя. Вреда больше будет. Контроль вышел из-под контроля. Придется ждать. Валентина обязательно придет на выручку, а пока она собирает необходимую сумму, Варзаев вышлет отряд ОМОНа. По завершении операции Бронштейну с Чуркиным обеспечено по должностному выговору, зато прокуратура отстанет. А Санек, Витек, Колек и Совок загремят в камеру предварительного заключения. Сокращенно – КПЗ. Они будут сидеть там до выяснения обстоятельств. На всю операцию уйдет максимум пять часов. Минимум – три. Час уже прошел. Мобильная связь закончилась. Денег нет, счет прикрыли. Чуркин тоже без мобильного, а дежурный не догадается оплатить. Обстоятельства – хуже не бывает. Братва прибыла на место раньше времени. Старик опередил события. Достать бы сейчас хозяина квартиры да тряхнуть его хорошенько. Старый пень устроил всем нехорошую жизнь. Лева сердито нахмурился. За стеной что-то пискнуло. Сначала слабо пискнуло, затем шум усилился, что-то забегало, шумно и нервно завозилось. За стеной явно засели крысы. Много крыс. Серые твари, мудрые, как боги. Лева брезгливо поморщился. Крысы всегда вызывали у капитана мистический ужас. Странный шорох олицетворял иную жизнь. За стеной что-то совершалось, что-то неведомое и таинственное. Лева содрогнулся. Капитан открыл глаза, поочередно, сначала левый, затем правый.

– За стенкой крысы. Они прогрызли гипрок. Сейчас принялись за проводку. Закусывают телефонным проводом, через десять минут мы вообще останемся без связи, – тихо шепнул Бронштейн.

Николай Чуркин вытаращил глаза. До заторможенного сознания медленно доходил смысл слов, казалось, слова звучали отдельно от смысла. Николай тоже боялся крыс. Эти животные пугали его своей слаженностью с внешним миром. Там, где появляется человек, к нему, как правило, сразу примыкает крыса. Они друг без друга жить не могут.