Чтение онлайн

— Хотели проверить, точно ли тебе известно, что Фиала служит в гестапо, а заодно выяснить, обо всем ли им рассказал Фиала.

— Вот как? Ну что ж, задумано было неглупо.

Допросы следовали один за другим. Один тяжелее другого.

Теперь трудно вспомнить все очные ставки, которые мне устраивали: помню допрос с Бедржихом Штястным, с Яковленком, с Ржахом, с Яшеком и другими. О каждом из этих допросов можно было бы много написать. Все они свидетельствовали о том, как изощренно действовало гестапо с помощью Фиалы и других подобных агентов и как умели вызвать недоверие к руководству, в том числе и ко мне. Разбить это недоверие, сорвать планы гестапо и помешать дальнейшим арестам — вот главная задача, которую я ставил перед собой.

Нельзя описать то душевное состояние, то нервное напряжение, которое испытывает человек на допросах. Ведь лишнее слово, сорвавшееся с языка, решало судьбу не одного человека, а многих, вставал вопрос о их жизни и смерти. Чтобы все это понять, нужно самому пережить подобное.

Тебя вызывают на допрос. Перед тобой стоит товарищ, который полностью доверял и доверяет тебе, товарищ, с которым ты работал еще до войны или теперь, во время оккупации. Глаза, напряженно уставленные на тебя, говорят прежде, чем каждый из нас произнесет слово. Каждый из нас хочет знать, что будет дальше. Глаза говорят о многом! Самые тяжелые моменты напряжения перед первым вопросом. В большинстве случаев я не давал товарищам говорить, старался на вопросы отвечать быстро, чтобы дать определенное направление дальнейшему ходу следствия, чтобы направить их ответы. В какой-то степени правдоподобные ответы нужно было держать наготове. Взвешивать каждое слово, помнить о том, что в тылу у нас враг, которому мы полностью доверяли, а он у этой своры гестаповских палачей выполнял роль доносчика.

Гестапо имело определенный опыт в борьбе с коммунистами. Его агенты действовали целенаправленно, стремились раскрыть всю организационную сеть — от распространителя печати и связного до руководящих товарищей. Они берут организацию под наблюдение, следят за ее деятельностью в течение нескольких месяцев, пока не раскроют всю сеть. В их распоряжении весь государственный аппарат, на них работают агенты и провокаторы. Ни одна нелегальная партия, несмотря на все принятые конспиративные меры, не может быть гарантирована от проникновения в ее ряды ненадежных людей, предателей и агентов. Если бы она замыкалась сама в себе, она не могла бы влиять на массы, не могла бы проводить работу с массами, не могла бы завоевать доверие широких слоев народа, не могла бы его вести за собой и руководить им. Она превратилась бы в секту, стала бы группой заговорщиков, которые только перешептывались бы и ничего больше.

Для слежки за людьми гестапо использовало все средства. Его агенты — это не люди в колпаках, заметные с первого взгляда. В гестапо умели отыскивать таких людей, нащупать слабинку арестованного и с помощью пыток принудить сотрудничать с ними. Большинство арестованных отказывалось, но случаи с Воградником, Клейном и прежде всего с Фиалой показывают, что это им иногда удавалось. Средневековые инквизиторские пытки в комбинации с тонким психологическим воздействием и использованием медицинских средств — вот формы и способы ведения их следствия. Это была машина, неумолимо двигавшаяся в определенном направлении. «Так ты говоришь нет?» Избиение. «Был ли ты тогда-то и тогда-то в таком-то часу с тем-то и с тем-то? Что, не был?» Опять избиение, и так все время. Единственная возможность уберечь себя от нее — сбить их с толку, разрушить весь метод, перевести вопросы на другую колею.

В Панкраце я имел возможность обменяться несколькими словами с товарищем Карелом Вопалкой. Это произошло незадолго до его освобождения.

Карела Вопалку я знал еще с довоенного времени.

Я быстро рассказал ему о себе. Самым тяжелым для меня было то, что на свободе Фиала и другие агенты гестапо распространяют лживые слухи, пытаясь меня скомпрометировать.

— Передай товарищам, что Фиала предатель, выступающий под разными именами: он Войта, Иван, Рихард, Тонда, Ладя, Ярка, а по паспорту — Калина.

В эти ненастные дни пришла радостная весть: вспыхнуло Словацкое национальное восстание, народ поднялся на открытую борьбу против оккупантов. Благодаря Миреку Крайзлу это известие мгновенно облетело дворец Печека и Панкрац. В глазах заключенных засияла радость: настоящая вооруженная борьба началась. Гестаповцы во дворце Печека ходили подавленные: они понимали, что их конец неизбежен. Всюду обсуждали, что будет дальше. Кое-кто эти разговоры подслушивал: они следили друг за другом. То же самое происходило и в Панкраце. Вдруг выяснилось, что многие немецкие надзиратели знают чешский язык. Да и остальные стали относиться к заключенным «доброжелательно».

Когда же гитлеровцам все-таки удалось подавить восстание и партизаны отступили в горы, мы это почувствовали по поведению гестаповцев. Зандлер во время допроса победно заявил:

— Рано радуетесь, мы раздавим каждого и сорвем любую попытку совершить восстание, сожжем и уничтожим все, что попадется нам под руку, оставим за собой только выжженную землю.

— На это у вас, когда вы побежите, не останется времени, — ответил я ему так же твердо, как и до этого.

Гестапо, опасаясь вооруженного восстания в чешских землях, активизировало свою деятельность. Оно усилило слежку на пражских заводах и в промышленных центрах, производило массовые аресты рабочих.

Время требовало от подпольщиков максимальной бдительности. Неосторожность и беспечность подпольщиков не раз давали возможность гестаповцам раскрывать деятельность организаций Сопротивления; они же послужили причиной ареста ряда товарищей, в том числе и из группы «Пржедвой».

Как удалось гестаповцам выследить эту группу, я узнал еще в Панкраце.

Однажды ко мне в камеру ввели молодого парня по фамилии Шмироус. Он рассказал, что вместе с ним был арестован Ирка — один из руководителей «Пржедвоя». Их арест явился результатом неосторожности. В Гостиварже, в киноателье, гестапо по окончании работы произвело обыск и в ящике Ирки обнаружило нелегальные издания и «Руде право». Гестаповцы отправились за ним в общежитие, но не застали его там и поехали на квартиру его родителей. Сыщики были в гражданской одежде и говорили по-чешски. На вопрос, дома ли их сын, родители, ничего не подозревая, ответили: «Был дома, но ушел в Смихов к своему товарищу» и объяснили, как туда пройти. Кроме того, они простодушно сообщили гестаповцам, что его уже искал один пан из Стракониц.

— Гестаповцы отправились в Смихов. Там они нашли Ирку и меня. Он пытался бежать, но неудачно. Я фотограф, и у меня в квартире мы печатали и размножали листовки и другую нелегальную литературу, — объяснял Шмироус. — Гестаповцы произвели обыск и нашли у нас обращение «Пржедвоя», письма и адреса других товарищей.

Из рассказа Шмироуса мне стало ясно, что опасность угрожает всей группе. Но я полагал, что Ирка хороший товарищ, мужественный и всю вину возьмет на себя.

— Если они что-то нашли, то ничего не поможет, они пойдут дальше.

С Шмироусом в камере мы были почти неделю. Когда его перевели, ко мне в камеру посадили Ирку. Это был молодой человек лет двадцати двух, еще совсем наивный, романтически настроенный юнец. Он часто казался мне школьником, который знает, что если провинился, достаточно сказать: «Пан учитель, это не я сделал, это Франта, прошу вас, отпустите меня, я больше не буду». В политическую борьбу вступил с энтузиазмом, но не был подготовлен к этому.

Он сказал мне:

— Я — персона, меня возят в Панкрац на допросы в автомобиле. Я один из руководителей группы «Пржедвой». Я участвовал в составлении программного обращения «Пржедвой».

И рассказал, как его арестовали.

— Но я беру все на себя.

Во время допроса он был так зверски избит, что едва держался на ногах.

— Скажи, не стесняйся, как ты себя чувствуешь?

Я намочил простыню, завернул его в нее, поправил матрац и сказал:

— Ложись на живот и лежи! Я не знаю, что ты отвечал, и не хочу этого знать, но мне кажется, что ты напрасно делаешь из себя героя и много говоришь. Если ты нуждаешься в моем совете, так прежде всего запомни: не говори больше ни слова, кроме того, что уже сказал. Ни к чему делать из себя героя и вождя. Чем меньше ты знаешь, тем лучше. Главное, не хвастайся и не кичись. Самая большая твоя глупость в том, что ты сказал дома, к какому товарищу идешь. Хвастаешься, какой ты деятель, а сам оставляешь адрес товарища, у которого типография.