Чтение онлайн

Если набирать названия именно заглавными буквами, то в некоторых словах могут получиться замечательные цифры – римские, наши родные, мы же числим себя наследниками Рима, а не арабские эти, что прижились здесь как дома. Такая мысль пришла ему в голову, когда он, ненадолго оторвавшись от работы над «Гамлетом», разглядывал недавно изданную анонимно форматом в кварто пьесу «Ромео и Джульетта».

В имени Ромео (ROMEO) было только одно число – 1000 (М). Граф усмехнулся, вспомнив про тысячу фунтов, которые пришлось заплатить этому наглецу. Зато вот с Джульеттой было поинтереснее. В ее имени (JVLIET) были и пятерка (V) и пятьдесят один (LI). Что с этим делать, граф пока не знал, но ему не давала покоя мысль зашифровать свое имя для далеких потомков, раз уж от потомков ближайших, а тем более от современников приходилось его скрывать. Конечно, проживи я 51 год, это вполне можно было бы использовать, – прикидывал граф, – но 51 мне исполнится через три года, а за это время я еще толком ничего не завершу, а значит, и шифровать будет нечего. Нет уж, поживу еще. Глядишь, и найду шифр получше!

Неужели он не найдет ничего лучшего, чем насмехаться над гипотезой Ильи Менделевича Гилилова. Тем более что со стариком он когда-то сидел рядом на банкете после очередного его выступления на Шекспировских чтениях. Конечно, проще всего смеяться над чужим, чем сделать что-то самому.

Гилилов создал школу, привлек последователей, пусть и ложной теории, ну да ладно. Все научные теории рано или поздно становятся ложными, потому что наука не в силах описать весь мир, а описывает лишь часть его. Какую именно, становится понятным только следующему поколению ученых, которые смеются над устаревшей парадигмой, не подозревая, что смеются практически над собой, как только что он сам, Александр Сомов.

Когда в цивилизованных странах умирает Бог, его хоронят и забывают, а у нас его называют полубогом и ищут для него вторую половину. Большинство гилиловцев для поддержания божественных мощей Ратленда отрядили ему в помощь жену, благо брак был платонический и свободного времени у супруги претендента на роль Шекспира было предостаточно. Но некоторые пошли дальше и прибавили в качестве второй точки опоры Ратленду… Ой, кого только не прибавляли…

Александр еле ворочал языком, он уже с трудом помнил, как он попал в эту комнату, почему он сидит за столом с этим человеком и – главное – как того зовут. Он помнил, что как-то очень тесно связан с ним, как-то очень серьезно от него зависит. Они регулярно чокаются, синхронно выпивают, не пытаясь крысятничать и лить что-либо за воротник, но как зовут этого… Он забыл. Ну надо же! Это угнетало Алекса, и он, пытаясь казаться пьяным в гораздо большей степени, чем это было на самом деле, плел уже всё, что лезло в голову, без разбора.

– Ну и кого, например? – спросил Олег, а это был именно он.

– Да кого угодно. Вот ты, например, кто? – Алекс решил такой хитростью выяснить имя собеседника.

– Я никто, – ловко парировал тот.

– Ты Одиссей? – серьезно спросил Александр, потому что ответ Олега увел его мысль в другую сторону.

– Да, я Одиссей, – сказал Олег, а потом подумал и спросил: – А почему?

– Ты мне друг? – прямо сформулировал Алекс и, не дожидаясь ответа, добавил: – Но истина – подруга.

– Почему я Одиссей? – заинтересовался Олег.

– Ладно, зайдем с другого конца, – опять пустился на хитрость Алекс, – кто ты?

Олег попытался посмотреть на кончик своего носа, а потом решительно выпалил:

– Я психолингвист.

Алекс задумался. Потом спросил:

– Кто ты?

Теперь задумался Олег. Он очень хотел быть искренним, но уже рассказал про себя все.

– Я Олег, – не очень уверенно произнес он.

Александр чуть не подпрыгнул на стуле от радости. Вот оно: если человек сосредоточится на чем-то, то он всегда узнает то, что хочет. Он, к примеру, хотел узнать, кто такой Шекспир, – и узнал. И более того, хотел узнать, кто этот человек, – и узнал. Чего бы еще хорошенько захотеть? Пока силы есть. Нельзя терять времени.

– Нужно хотеть знать, – наконец определился Алекс, но тут ему стало неудобно, что он так зазнался, и он спросил: – Ты хочешь знать?

Этот вопрос почему-то сильно подействовал на Олега. Он положил голову на плечо Алекса и заплакал. Алекс, утешая, погладил его по голове. Тогда Олег решительно, глядя в потолок, изрек:

– Клянусь.

– Я тоже, – проникновенно ответил Александр.

– Клянусь, – повторил Олег.

Тут Алекс, как будто что-то вспомнил, упрямо мотнул головой:

– Клянись. – И увидев, что Олег поднял руку, а затем поцеловал свой кулак, добавил: – Вольно, вольно, благородный дух.

– Вольно, вольно, благородный дух.

Уилл заканчивал чтение первого акта. Несмотря на то что три года назад он было принял решение уйти со сцены, последующие события всё изменили. В его поисках не было лучшего прикрытия, чем роль актера. Даже такого маленького актера, как он, практически статиста. Со сцены или из-за кулис он мог наблюдать за поведением претендентов в Шекспиры. Почти все из его списка подозреваемых регулярно посещали «Глобус». И у Шакспера было преимущественное положение: он видел всё, что происходит на сцене, видел всё, что происходит в зале, но сам оставался вне поля зрения. До поры до времени.

Уильяма сразу насторожило, что ему дали роль отца Гамлета. Конечно, никто в труппе не знал, что его единственного сына звали Гамнет, так что вроде бы роль могла достаться ему и случайно. Но по всем параметрам Уильяму ее не должны были доверить. Во-первых, у правителя, даже умершего, не может быть провинциального выговора. Во-вторых, какой он вообще король? Разве у него королевская стать? Одно дело шут… Но роль ему все-таки дали, причем так, как будто не было никаких сомнений, что играть должен именно он! С чего бы это?

Во-вторых, это же роль отца. Даже не совсем отца. Роль призрака отца. Призрачного отца. Шакспера не покидало ощущение, что все это неспроста. Уж больно интересно и точно все совпадало. Что бы это значило? Призрак отца моего сына, Гамнета, который умер как раз в тот год, когда я попросил денег у Саутгемптона.

Неужели с ним все это время играют? Иначе что еще делает психолингвист в логове африканского диктатора? Причем русский психолингвист. Зачем диктатору психолингвист? Неужели это НЛП? Нейролингвистическое программирование?

Александр залпом выпил стакан ледяной воды. Голова раскалывалась с похмелья. Какая-то необычная была попойка. И выпили вроде немного… Может, это он его того, программировал? На кой черт? Он и так полностью в их власти. Что они пили-то? И где? Здесь, у него в комнате? Александр огляделся. Он находился в довольно просторной комнате с большим деревянным письменным столом и нешумным, но сильным кондиционером.

Судя по яркому солнцу за окном – он поднял жалюзи, – жара на улице стояла африканская. Какие к черту Шумеры, Аккады и Египет с Вавилоном! Там зима все-таки, как ни поверни, хоть и южная, а тут… Центральная Африка, самая что ни на есть черная! «В желтой жаркой Африке, в центральной ее части…» – прямо про него песенка. Александр горько усмехнулся. Вот только жираф не спешит с ним знакомиться. Как-то негостеприимно, не по-нашему, не по-африкански… Александр испугался своих мыслей и прогнал их подобру-поздорову. Ничего-ничего, он не в претензии, не напрашивается. В конце концов, у него есть непосредственный начальник, зачем ему еще встречаться с верховным руководством? Кто он такой, в конце концов… Вот! Если читаете его мысли, то пожалуйста, получите! Дальше он станет думать по-тихому… про себя… Чтобы его мысли не подслушали, Александр включил душ и с удовольствием встал под прохладные тугие струи.

Не хватало еще слышать голоса невинно убиенных душ! Шакспер достал с полки бутылку с виски, налил себе полный стакан и с удовольствием принял свое излюбленное успокоительное. Ах, как мучили его воспоминания об Аннах. Прежде всего, конечно, о сестренке. Почему он тогда не вступился за нее? Он не мог себе простить своего малодушия. Эх, если бы всегда знать, что будет потом…

Вторая Анна была живехонька, но тоже не выходила у него из головы. Всю жизнь люблю ее как слепой котенок, но ничего толком о ней не знаю. Люблю и сейчас, хотя мне всего тридцать четыре, а ей уже сорок два. Но я ощущаю себя на пятьдесят четыре, а она себя – на двадцать восемь. Как будто у него молодость украли, а ей отдали…