Психодиахронологика: Психоистория русской литературы от романтизма до наших дней
Шрифт:
2.3.В то время как мертвое живо, живое в своей продолжаемости, в стремлении отсрочить свой конец абсурдно: в рассказе «Управдом перед смертью» больной раком радуется в момент агонии тому, что он нашел в себе силы не повеситься, когда узнал, что он обречен.
Можно сказать, что только смерти и дано жить в первых из обнародованных текстах Мамлеева. Тяжелое шизофреническое расстройство психики, кататония, по-видимому, представляет собой разыгрывание психически больным роли мертвого, проистекающее из того, что ему кажется, что только мертвое (объектное) живо (субъектно). Иначе говоря, кататония есть один из способов, которыми шизофренический индивид сохраняет себя [716] . Проза Мамлеева при всей экстремальности содержащегося в ней взгляда на живое и мертвое есть преодоление больной фантазии, совершающееся благодаря тому, что создаваемый здесь мир показан странным, в своей значительной части комичным [717] .
716
Другой способ (так называемая «параноидальная» шизофрения) состоит в том, что больной воображает себе постоянную угрозу, исходящую извне (о различных теориях, прежде всего, «параноидальной» шизофрении см.: Thomas Freeman, John L. Cameron, Andrew McGhie, Studie zur chronischen Schizophrenie(= Chronic Schizophrenia, 1958), "ubers. v. Th. Frank, Frankfurt am Main 1969, 39 ff).
717
Многие исследователи думают, что разница между шизофреником и шизоидом лишь количественна, градуальна (см., например: Harry Stack Sullivan, The Modified Psychoanalytic Treatment of Schizophrenia (1931). — In: H.S.S., Schizophrenia as Human Process,New York 1962, 573). Между тем тот и другой расходятся качественно: для первого существует только его психика, которая, таким образом, императивна; для второго, кроме его характерности, наличествует, сверх того, и психизм вообще в качестве всечеловеческого свойства, что позволяет шизоиду относиться к своему миру как к одному из возможных(допустим, делать его комическим и т. п.). В плане психотерапевтики стоило бы, пожалуй, попробовать такой метод индивидуальной работы врача с пациентом, при котором психически больной знакомился бы с разными возможными преобразованиями его императивного мира (превращаемого то в смешной, то в трагический, то в героический, то в идиллический и т. п.).
Мертвое как живое составляет, согласно Мамлееву, пусть общезначимую, но тем не менее ложно устроенную реальность: место лица у потусторонней невесты из новеллы «Петрова» занимает зад; дед в «Сельской жизни», умирая, превращается в мочу, так что его не приходится хоронить; в «Женихе» мать, усыновившая шофера, убийцу дочери, берет его с собой в постель вместо ребенка; «Любовная история» — также род комики, которая возникает, среди прочего, за счет того, что герой, влюбляющийся в умерших как таковых, перестает различать их пол.
3. Шизонарциссы
3.1.Совмещение нарциссизма и шизоидности, т. е. представлений, во-первых, о себе как собственном объекте и, во-вторых, о субъектно-объектности Другого, дает в результате такую психику, которая опознает себя в Другом и Другого в себе.
Хотя нам и не приходилось встречать понятие шизонарцисстской стадии в доступных нам стадиологических работах, тем не менее она под иными именами уже была предметом исследования в научной литературе, прослеживающей психический путь грудного младенца.
В первую очередь нужно назвать в этой связи знаменитый доклад Ж. Лакана о «зеркальной стадии» [718] . Ж. Лакан посвятил свои размышления более тем последствиям, которые имеет эта стадия для нашего психического созревания, чем экспликации ее предпосылок. Обретаемую ребенком в шестимесячном возрасте способность различать себя в изображении, меняющем нахождение сторон его тела, нельзя объяснить без предположения о том, что к этому сроку он внутреннеготов быть зеркально симметричным — проводить логические преобразования, по ходу которых он как Другой и Другой как он вступают в отношение взаимозаместимости.
718
Jaques Lacan, Le stade du miroir comme formateur de la fonction du Je. — In: J.L., 'Ecrits,93–100.
Еще одна инновация, совершающаяся в психике ребенка во время симбиотической эволюции, — «страх восьмимесячного» (на деле, он может начаться тогда же, когда начинается «зеркальная стадия», в шесть месяцев). Р. А. Шпитц, изучавший боязливые реакции детей на появление незнакомца в период между шестью и восемью месяцами, пришел к заслуживающему доверия выводу о том, что они обусловливаются формированием у нас памяти о материнском образе, которая не приемлет то, что с ней не согласуется:
Die auftretende Angst ist <…> eine Reaktion auf die Wahmehmung, dass das Gesicht des Fremden nicht mit den Ged"achtnisspuren vom Gesicht der Mutter "ubereinstimmt. [719]
Добавим к этому следующую психо-логическую реконструкцию «страха восьмимесячного»: если я в Другом и Другой во мне, то Другой, с которым я не в силах себя ассоциировать, отрицает меня, делает меня не бытующим, пугает меня.
3.2.Взрослый шизонарцисс занят колебаниями между собой и Другим, которые в итоге полностью стирают разницу между этими полюсами.
719
R. A. Spitz, op. cit., 172.
В одном из первых романов шизонарцисстского постмодернизма, выдвинувшегося на культурно-историческую сцену в 70-е гг., в «Школе для дураков» Саши Соколова (1976), герой раздвоен, но так, что его «я» и alter ego парадоксальнейшим образом совпадают внутри него (= интернализованное двойничество). Вот как описывает эту странную психическую ситуацию Ф. Ф. Ингольд:
Subjekt dieses Monologs, der dialogisch <…> gelesen werden kann, ist weder «ich» noch «du», sondern «ich» als «du», somit ein fiktionales «wir», aus dem bald die erste, bald die zweite (oder auch, indirekt, die dritte) Person spricht— simultan f"ur sich selbst und f"ur den jeweils Anderen. [720]
720
Felix Philipp Ingold, «Skola dija durakov». Versuch "uber Sasa Sokolov. — Wiener Slawistischer Almanack,1979, Bd. 3, 120.
Шизонарцисстское окончательное снятие границы между «я» и чужим «я» приводит к устранению границ вообще: сюжетом романа Е. Попова «Душа патриота, или Различные послания к Ферфичкину» (1982, 1989) является отсутствие препятствий, преодоление каковых обязательно для обычного сюжетостроения (рассказчик вместе с героем, Д. А. Приговым, без каких-либо затруднений добирается до центра Москвы, который, казалось бы, должен был быть наглухо закрыт для праздношатающейся публики в дни похорон Брежнева) [721] .
721
Ср. об «индифферентизме» в прозе Е. Попова: Raoul Eshelman, Von der Moderne zur Postmodeme in der sowjetischen Kurzprosa.Zoscenko — Paustovskij — Suksin — Popov (ms).
В той разновидности шизонарциссизма, которая свойственна поэзии Д. А. Пригова, неотличимость своего от чужого дает двойную негацию: «не-я» здесь говорит о не-Другом [722] . Вот известное стихотворение, которое следует считать ключевым для понимания замысловатой психо-логики, руководящей Д. А. Приговым: «В Японии я б был Катулл А в Риме был бы Хоккусаем <= „я“ — это тот Другой, который перестает быть самим собой, попадая в чужую страну. — И.С.> А вот в России я тот самый Что вот в Японии — Катулл А в Риме — чистым Хоккусаем Был бы» [723] <= не-Другой, поэт/художник на чужбине, — это «я» как «не-я», как лицо без родины на родине. — И.С.>.
722
Ср. в этой связи о языковых особенностях литературы так называемых «концептуалистов»: Boris Groys, Die klammheimliche Freude "uber die eigene Uneigentlichkeit. — Schreibheft,1990, № 35, 86–88.
723
Д. Пригов, Слезы геральдической души,Москва 1990, 31.
В сущности, на такой же логической схеме зиждется и последний роман В. Г. Сорокина «Сердца четырех», в котором, правда, субъект и другой субъект теряют их содержание так, что обе эти величины вообще аннулируются. Герои романа убивают своих родителей с тем, чтобы в концовке текста совершить коллективное самоубийство.
Неотдифференцированность собственного от несобственного побуждает Рубинштейна в его стихах обнаруживать четырехстопный ямб в самых тривиальных формулах практической речи («Ну что я вам могу сказать? <…> Не знаю, может, ты и прав <…> Послушай, что я написал» [724] и т. д.) [725] .
724
Лев Рубинштейн, Появление героя. — В: Личное дело.Литературно-художественный альманах, Москва 1991, 151.
725
См. также: Андрей Зорин, «Альманах» — взгляд из зала. — В: Личное дело…,267–270.
Шизонарцисс принимает шизоидное воображение, согласно которому мертвое живо: в романе Виктора Ерофеева «Русская красавица» (1982,1990) умерший навещает возлюбленную и вступает с ней в половую связь. Но для шизонарцисса не только объектное субъектно, но и субъектное объектно: возлюбленная мертвеца беременеет от него Смертью (мазохистский образ карнавальной рождающей Смерти, животворящего ничто, превращается в образ некрогенной жизненности, молодости).
3.3.Остается сказать, что эта книга написана шизонарциссом. В одном из своих вариантов шизонарцисс обобщает взаимозаместимость своего и чужого субъектно-объектного отношения в представлении о том, что они сменны в принципе и тем самым берет их за основу истории, увиденной психо-логически.