Чтение онлайн

Знакомые еще ходили иногда друг к другу и собирались небольшими обществами, а через несколько дней уже не досчитывались своих со -беседников. Все это проделывалось просто, без революционного пафоса. Экстаз первых дней революции сменила холодная злоба и ненависть.

Одних судьба щадила, других губила, и не было никаких правил для этого выбора.

Когда я теперь вспоминаю все свои авантюры периода революции, диву даешься - как удалось уцелеть, когда на моих глазах гибли люди к ней вовсе непричастные.

Любителей расстреливать находилось сколько угодно. Во время расстрела в Мариинском парке палачи смеялись, шутили. Участвовали в убийствах и мальчики.

Так как в первый день расстрелов никто ничего подобного не ожидал и многие думали, что, к общему благополучию, все кончено, то люди выходили на улицу погулять и оглядеться после одиннадцатидневного боя, а попадали к стенке. Казнимые умирали пассивно: сопротивляться было невозможно. Мольбы о пощаде вызывали только насмешки. Сволочь не знала милости.

Во дворце убийствами руководила еврейская молодежь. Этот народ на протяжении всей истории применял поголовное уничтожение противника. История не знает более жестокого по отношению к ослабевшему врагу неприятеля.

Городская эсеровская дума молчала и не нашла в себе мужества протестовать. Эти убийства сваливались на народ. Это, конечно, был вздор, ибо революционная чернь и жидова не есть народ.

Второй вид безобразия этих дней представляли обыски, еще со времен Керенского превратившиеся в повальный грабеж.

Теперь в этих действиях проявилась система. Красноармейцы-латыши оцепляли целые кварталы или двигались толпами по улицам, заходя подряд во все дома. Требовали оружия, а фактически грабили все мало-мальски ценное.

Ворвались и в квартиру моих хозяев. Вошел молодой полуинтеллигентный солдат-латыш и обратился ко мне:

– У вас есть револьвер, мне сказали...
– огорошил он меня.

У меня действительно был великолепный браунинг и шашка. Ожидая обыска, я спрятал револьвер в рукомойник, наполненный водою, а шашку - в подвале между дров. Знание психологии мне помогло; я понял, что он врет и что ему на меня еще не донесли. Я нагло солгал, что был у меня револьвер, как у военного врача, но что мерзавцы украинцы его отобрали. На этот раз пронесло, и он даже довольно мирно заговорил со мною.

Эти вторжения и обыски длились во все время господства большевиков. Начались отбирания «избытков», но под эту рубрики подходило решительно все. Ночами по лестницам раздавался топот сапог, и гуськом тянулись привидения в серых шинелях с винтовками. Люди трепетали и гибли.

В это время проявила себя семья Пятаковых - богатых евреев-фабрикантов. Все они бросились в революцию и сразу выплыли на ее поверхность. Один из братьев был украинец, другие большевики. В одну революционную ночь приехали в автомобиле какие-то люди, увели и убили Пятакова-украинца. Все тому радовались. Пятаков-большевик забирал власть и фигурировал в совете рабочих депутатов. Впоследствии был членом головки большевизма, и за его подписью печатались большевицкие деньги. Позже его расстрелял как «пса» Сталин.

И все-таки во всей этой феерической картине иногда проглядывала рука возмездия, а его получили очень многие. В те дни произошел эпизод, который передаю так, как он трактовался в те дни.

В Киеве митрополитом был Владимир, раньше бывший митрополитом Московским. Про него в первые дни революции передавали, что однажды, явившись в заседание Синода и увидев будто бы еще со времен Петра Великого по исторической традиции стоявшее на первом месте кресло для «Царя Всея России», он, указав на него пальцем, приказал убрать его. Правда ли это, не знаю, но об этом тогда много говорили. Теперь наступило возмездие: пришла очередь, и революция убрала владыку. Его убили большевики и вытащили на улицу труп, который несколько дней валялся на мостовой неубранный. Какова его дальнейшая судьба, об этом больше не говорили. Но, во всяком случае, убийство митрополита не вызвало даже к себе достаточного внимания. Перед лицом палачей революции все были равны.

Знаменитостью этого времени была большевичка Евгения Бош, тоже жидовка. У нее были дочки, из которых одна потом выбросилась из окна при добровольцах. Бош были фанатичками и развратили много людей, вселив в них большевицкую идеологию. Но выдвигались в это время у большевиков и просто проходимцы из интеллигенции.

Таков был первый большевицкий военно-санитарный инспектор врач-невролог Голубев. При царском режиме он сделал отличную карьеру, преуспевал при керенщине, взошел на горизонт власти при большевиках, затем преуспел при гетмане и окончил свою карьеру, будучи послан с миллионом рублей в Германию для приема военнопленных. Тут уже не было никаких идей: типичный либерал строил только личное благополучие. Другой врач-еврей, Хайкес, царил в совете рабочих депутатов и «теснил» врачей, неистовствуя в большевицком бреде и жидовской расправе.

Рабочие Арсенала скоро сделались орудием в руках этих преступников.

После первых дней эксцессов большевики притихли. Этот месяц владычества «первых большевиков» в Киеве, за исключением первых дней муравьевского побоища, мало отличался от керенщины. По ночам продолжались налеты и нападения на дома. Улица в первые дни нашествия давала чисто батальные картины. Несмотря на понимание опасности, людей тянуло на улицы, которые были полны народу. Все было грязно, неубрано. Дворники брали взятки с жильцов и грабили домохозяев, грозя доносами. Снег на улицах не скалывался. На счастье, зима была теплая. Валялись неубранные трупы людей и лошадей. Многие дома стояли без стекол, разбитых от сотрясения воздуха при бомбардировке. На фасадах многих домов зияли дыры, проделанные снарядами. Деревья вдоль тротуаров были сплошь покусаны пулями. Особенно пострадали дома на углу Подвальной и Владимирской улиц: здесь большевики нащупывали какой-то украинский штаб. Высоко торчал остов обгорелого дома Грушевского. На него смотрели люди со злорадством и одобряли за его разрушение большевиков.

К этим местам тянулась публика, как бабочки на огонь. Глаз давно привык к картине разрушения, к грязи и беспорядку и к господству серых шинелей на улице: в них теперь была одета вся Россия. Повсюду бродили патрули. При керенщине картина была мельче и подлее, при большевиках грознее. Имущество царской армии разграблялось. На одном красноармейском молодом командире кавказского типа я видел генеральскую шинель с красною подкладкой, но без погон: она, видимо, была снята с плеча убитого царского генерала. В ту пору опасно было выйти на улицу в хороших сапогах. Товарищи говорили: «Гидра контрреволюции», ставили к стенке, а сапоги снимали. Вид людей был безмерно наглый. Движения и жесты слегка возбужденные. Что закурить папироску, что убить человека в эти времена было одно и то же.

По-прежнему, как и при керенщине, по улицам носились автомобили, облепленные товарищами. Была мода на устрашающие плакаты: кар -тины изображали «смерть буржуя» и «отсечение главы гидры контрреволюции». Творчество это не принадлежало большевикам: за деньги эти плакаты рисовали члены союза художников, оправдываясь тем, что есть нужно. Продавалась интеллигенция по дешевке.

Ставились колонны с портретами Ленина, Розы Люксембург, Свердлова. Всюду красовался призыв: «Мир хижинам, война дворцам и смерть буржуям».

Но «недорезанные буржуи» еще ходили по улицам, маскируясь под плебс, и не понимали, что смерть буржуям, самая настоящая, уже пришла и приходится строиться к расчету за предреволюционные мечты. Не было и в хижинах мира: ушла старая добрая русская жизнь, и стон уже стоял по всей Русской земле. Не тот стон, о котором фантазировал Некрасов, а самый настоящий народный стон свободного народа, обращенного в рабство.

Чернь выползала из своих нор и грабила.

Но уже не царило над толпою радостное состояние экстаза первых дней: люди становились хмурыми. Ликовала только жидова. Но уже не митинговали всюду, как во времена керенщины. Собрания были организованными, и нельзя было безответственно болтать всякий вздор: чуть не попадешь в тон - к стенке!