Чтение онлайн

Вопрос о том, зачем психологов учат философии, — один из ключевых для системы психологического образования. Ходят слухи, что скоро философию изымут из всех вузов, кроме философских, что вполне может произойти. Ведь ректора университетов относятся к ней довольно агрессивно — как к пережитку советских времен, который прежде, будучи еще не пережитком, а суровой реальностью, изрядно омрачил их собственную студенческую юность. И действительно, поголовное приобщение студентов всех наших вузов, в том числе и психологов, к философии отчасти является данью советской традиции, с которой, наверное, пора кончать. Вместе с тем это было бы не совсем гуманно: многочисленных преподавателей марксистско-ленинской философии куда-то надо было пристроить, и она плавно перетекла в историю философии, ставшую столь же обязательной для наших вузов, как и ее идеологизированная предшественница. Так что психологи, как и студенты всех прочих наших вузов, сейчас изучают философию в виде ее истории во многом потому, что как-то надо было решить проблему трудоустройства марксистско-ленинских философов.

Дело, правда, не только в этом. У психологии существует давняя и очень родственная связь с философией. Собственно, все науки выросли из философии, но сделали это давно. Психология же избавилась от материнской опеки совсем недавно и не до конца. Поэтому знание философии для психолога это примерно то же самое, что для благодарного ребенка память о своих совсем недавно почивших родителях.

Существует и еще одно обстоятельство, как любят выражаться философы, субъективного характера, тоже укрепляющее эту связь. Психологи, как и все прочие гуманитарии, любят писать толстые книги. Но на толстые книги собственно психологического материала у них, в виду молодости их науки, обычно не хватает, и его нехватку приходится восполнять материалом философским. Например, книги по психологии эмоций, восприятия и т. п. часто начинаются с описаний того, как понимали эмоции или восприятие Спиноза, Локк, а то и вообще Аристотель. Психологи, познавшие историю философии ради того, чтобы восполнять ею пробелы в своих психологических трудах, стремятся внушить себе и другим, что это знание обязательно (не зря же они его получили), и поэтому навязывают его студентам.

Но, наверное, самый важный — вопрос о том, зачем психологам формальная логика, поиск ответа на который увлекает в самую суть психологической науки. Преподавание логики связано с самой главной мечтой психологии — быть похожей на «хорошие», точные науки, такие как физика или химия. Психологи полагают, что представители этих наук мыслят логично, а сами они — нелогично, и именно поэтому упомянутые науки «хорошие» и точные, а психология — «плохая» и неточная. Следует отметить, что это предположение было проверено и экспериментально — естественно, психологами. Оказалось, что именно их мышление наиболее логично, т. е. они лучше представителей всех прочих наук знают и применяют правила формальной логики, затем идут социологи, потом, среди изученных групп, — биологи, а хуже всех знают и применяют формальную логику физики и математики. Среди же всех участвовавших в эксперименте правильнее психологов применяли формальную логику только… католические священники. Этот эксперимент показал, что между уровнем развития науки и степенью логичности мышления ее представителей существует обратная связь, и, чтобы сделать психологию похожей на точные науки, психологов следовало бы учить не соблюдать, а нарушать правила формальной логики. Но традиция есть традиция, и психологи продолжают возлагать большие надежды на логику.

Все прочие виды знаний и навыков, которые прививают психологам на первом курсе, такие как общая психология или физкультура, имеют достаточно очевидный смысл и не требуют специальных разъяснений. Стоит лишь упомянуть — ради более полной характеристики этой профессиональной группы, что ударными видами спорта среди студентов-психологов традиционно считаются лыжи и шахматы, в которых они занимают относительно приличные места на соревнованиях в своих университетах (раньше, когда на наших психологических факультетах учились гражданки ГДР, психологи преуспевали и в плавании). Во всех же прочих видах спорта психологи явно не сильны и вообще принадлежат к числу не слишком спортивных групп.

На средних и старших курсах структура психологического образования резко перестраивается. Мозги и лягушки уходят в прошлое, математика, как было сказано, забывается, вся философия сжимается до формулы «бытие первично, сознание вторично» (или наоборот), и только формальная логика оставляет неизгладимый след в их мышлении. На смену всему этому приходят собственно психологические дисциплины, богатство и разнообразие которых сопоставимы лишь с широтой индивидуальных различий психологов-преподавателей. В этом море дисциплин, теорий и подходов надо не только постараться не утонуть, но и выплыть к нужному берегу, причем за сравнительно короткое отведенное на это время. Уже к концу третьего курса студент должен вырулить к одному из многих психологических берегов, т. е. твердо и окончательно решить, суждено ли ему посвятить свою жизнь общей психологии, социальной психологии, зооопсихологии или какой-либо еще из многочисленных психологии. Нет нужды доказывать, что в подобных условиях выбор делается либо абсолютно случайно, либо — под влиянием таких факторов, как наличие покровителей на соответствующих кафедрах, принадлежность к соответствующему виду психологии родственников или знакомых и т. п. Ясно, что вследствие этого подавляющее большинство психологов занимается явно не своим делом — как, впрочем, и основная часть остальных наших сограждан, и могло бы принести куда большую пользу и себе, и обществу, если бы занималось чем-то другим.

Неверно было бы думать, что система психологического образования абсолютно ригидна и не переживает никаких изменений. Как и все живое, она находится в постоянном развитии (хотя некоторые и считают это развитие регрессом), волей или неволей приспосабливаясь к новым реалиям.

Одним из наиболее заметных результатов приспособительного поведения этой системы служит обучение студентов психологическому тестированию. Здесь нельзя не сказать о том, что у данного занятия очень трудная судьба. Первые психологические тесты были разработаны и применены в годы Второй мировой войны на американских пилотах и почему-то показали, что умственные способности белых выше, чем умственные способности негров и индейцев. Этот результат, конечно, оказался нетерпимым для нашей, в ту пору интернационалистической, идеологии, тут же объявившей тестирование бесчеловечным развлечением расистов. Кроме того наши тогдашние руководители сразу сообразили, что обнаружилось бы, если бы кто-нибудь протестировал их собственные умственные способности. В общем тесты запретили как буржуазную заразу, и запрет сохранялся почти столько же, сколько прожила породившая его система. А некоторые отечественные психологи старшего поколения до сих пор носят его в своих преданных постановлениям Наркомпроса (дедушка нынешнего Министерства образования) умах.

Отмена запретов возымела эффект прорванной плотины. Психологическим тестированием стали заниматься повсеместно, причем, в основном далекие от психологии люди. Тесты пришлись по душе широким массам, а особенно пригодились они в коммерческих структурах, где быстро сформировалась традиция тестирования при приеме на работу. И действительно практика психологического тестирования бесценна. Тесты дают возможность ответить на главные вопросы о человеке — дурак он или не совсем, способен ли ударить свою жену или предпочтет убить соседку, сможет ли тихо украсть миллион или сядет за вооруженный разбой и т. д.

Способствуют тесты и выявлению универсального человеческого начала, т. е. того, что главное в человеке. Особенно так называемые прожективные тесты. Например, очень поучителен случай с одним пилотом сверхзвукового самолета, который, проходя психологическое тестирование, в ответ на вопрос психолога: «О чем Вы думаете, когда видите вращение винта?», ответил: «О сексе». «Почему?» — спросил психолог. «Потому, что я всегда о нем думаю», — ответил пилот.

Но главное достоинство тестов состоит в том, что их применение не предполагает не только профессиональных знаний, но и вообще какого-либо мыслительного процесса — со стороны применяющего, конечно, и потому доступно каждому. Так, широкому распространению одного из самых популярных тестов — теста Бине — сопутствовало полное отсутствие попыток понять и выбор заданий, и получающийся результат. И в самом деле, зачем все это? Тестирование породило и прекрасный способ решения наиболее трудных — концептуальных — проблем психологической науки. Тот же самый А. Бине, увековечивший свое имя в названии теста, предложил такое общедоступное понимание интеллекта: «интеллект — это то, что измеряет мой тест». И убил, таким образом, сразу двух зайцев: наконец-то разобравшись с интеллектом и разработав тест, адекватный его пониманию. А то, что считается главным недостатком тестирования (выводы обычно бог знает на чем основаны), не умаляет его многочисленных достоинств, поскольку, во-первых, мы всегда делаем выводы на сомнительных основаниях, во-вторых, в большинстве жизненных ситуаций, например, в экономике или политике, важны сами выводы, а не то, на чем они основаны.

В общем, в нашей стране возник большой спрос на тестирование, и система психологического образования не могла на него не отреагировать. А очень правильное намерение руководителей нашей образовательной системы заменить привычные нам экзамены единым тестом, который одинаково (т. е. за одну и ту же сумму, заплаченную за сведения о том, какие ответы — правильные) преодолевали бы и отпрыски московских профессоров, и дети оленеводов — ничто иное, как справедливая, хотя и несколько запоздалая, дань интернациональной традиции всеобщего тестирования. Было бы только очень неверным, если бы и упомянутые руководители тоже назначались подобным способом — по результатом массового тестирования. Здесь нужен совсем другой подход. Студенты же и школьники, вне всякого сомнения, с энтузиазмом примут тестирование и извлекут из него немалую пользу. Как извлекли ее их однолетки в других странах, где сообразительный школьник всегда старается вначале получить показатели пониже, чтобы учитель многого от него не ждал и хвалил даже за тройки. Проблема существует только с тестами на интеллект, поскольку в нашей стране в силу того, что лучшие люди уже несколько веков или уезжают, или уничтожаются, происходит своего рода «негативный естественный отбор», средний уровень интеллекта непрерывно снижается, и существует риск, что вскоре вообще нечего будет измерять.

Технические нововведения тоже не обошли нашу образовательную систему стороной. Так, один наш отечественный преподаватель, придя прочитать студентам лекцию, обнаружил в аудитории вместо них… диктофоны — по одному на каждого физически отсутствующего, но присутствующего в таком технически усовершенствованном виде студента. Поначалу преподаватель растерялся и немного обиделся. Но затем, будучи тоже не чуждым технического прогресса, нашел единственно правильный выход и на следующей лекции также заменил себя диктофоном, который ее и прочитал.

Систему нашего психологического образования затронули и другие новые веяния. Например, если раньше студентов учили писать пространно, то теперь, наоборот, приучают как можно лаконичнее выражать свои мысли и еще более лаконично пересказывать чужие. Главное требование к дипломной работе выпускников некоторых факультетов психологии состоит в том, чтобы она не превышала пятидесяти страниц. Действительно, лаконичность должна быть одним из самых главных качеств настоящего психолога, иначе он будет, как его советские предшественники, писать длинные тексты вместо того, чтобы заниматься делом. И в этом плане наша система образования тоже очень оперативно отреагировала на требования времени.