Чтение онлайн

Уход — это уход от чего-то. У ухода есть исток, начало. Но у него, кроме того, почти всегда есть продолжение, есть финальность, направление. Уход — это уход во что-то, куда- то. Энергия, отнятая от деятельности, которую я покинул, должна быть связана на другом объекте, в другой активности. Как мы видим, уход — это опять же замещение объектов. Уход из одной активности я компенсирую приходом в другую. Тот же мальчик-футболист, покинувший спорт, начинает компенсировать эту потерю усиленными интеллектуальными занятиями, а в последующем достигает определенных успехов в поэзии.

Сфера мыслительной деятельности представляет массу возможностей для замещений в виде ухода. Западногерманский психолог Д.Дёрнер считает, что мыслительные операции нацелены не только на решение проблемы, но и на создание чувства компетентности, чувства способности контролировать и решать ситуацию, с которой индивид сталкивается впервые и решение которой не задано всем предыдущим опытом. И для того, чтобы сохранить и поддержать чувство контроля над событиями, человек пользуется различными формами ухода.

Восприятие собственной некомпетентности, актуальной невозможности решать ту или иную проблему притупляется, вытесняется тем, что человек уходит в ту часть проблемы, которую он решить может. Благодаря этому он сохраняет чувство контроля над реальностью. В научной сфере конкретными формами такого ухода являются бесконечная работа с литературными источниками, составление картотек, библиографии; тщательное, детальное планирование исследования; бесконечная работа над программированием на компьютере и т. д.

Уходом в научной деятельности является и постоянное уточнение объемов понятий, критериев классификации, маниакальная нетерпимость к любому противоречию. Все эти формы ухода представляют собой горизонтальное бегство от действительной проблемы в то мысленное пространство, в ту часть проблемы, которую и не нужно решать или которая решится сама по ходу дела, или которую индивид в состоянии решить.

Другая форма ухода — вертикальное бегство, которое состоит в том, что мышление и тем самым решение проблемы переносится из конкретной и противоречивой, трудно контролируемой реальности в сферу сугубо мыслительных операций, но мыслительные модели избавления от конкретной реальности могут настолько далеко обсграгироваться от самой действительности, что решение проблемы на замещающем объекте, на модели имеет мало общего с решением в реальности. Но чувство контроля если не над реальностью, то хотя бы над моделью сохраняется. Однако уход в моделирование, в теорию, вообще в область духа может зайти так далеко, что путь назад, в мир реалий, напротив, забывается. По большому счету, уход в науку, философию, в сферу духа очень часто обеспечивается гораздо большей возможностью воссоздать чувство контроля и власти именно в этих областях, нежели в житейских ситуациях. Но не попасть бы в ситуацию Фауста, который горько признавался: Я философию постиг, Я стал юристом, стал врачом… Увы: с усердьем и трудом И в богословье я проник, — И не умней я стал в конце концов, Чем прежде был… Глупец я из глупцов!

(Пер. Н.Холодковского)

Примечательно, как точно обозначил Гете состояние Фауста, делающего такое открытие. Это — состояние тревоги, беспокойства.

Далее в монологе Фауста в одном только восьмистишии Холодковский вслед за Гете трижды обозначает этот, как бы сейчас сказали, экзистенциальный вакуум: Фауст вопрошает уже риторически, уже с ответом самому себе: Еще ль не ясно, почему Изныла грудь твоя тоской, (1) И больно сердцу твоему, (2) И жизни ты не рад такой? (3) Живой природы пышный цвет, Творцом на радость данный нам, Ты променял на тлен и хлад, На символ смерти — на скелет!..

Гете верно подметил, что индикатором, по которому распознается уход от полноты бытия в узкий спектр жизни, по которому переживается частичность и специализация самоактуализации, является состояние тревоги, страха, беспокойства. На то ли трачу свою жизнь, в этом ли только смысл моего существования?

Если продолжить тему ухода на литературных образцах, то, на первый взгляд, альтернативой Фаусту является Дон Жуан. Но это на первый взгляд. Казалось бы, Дон Жуан весь погружен в жизнь. Он весь в любви. Всепоглощающая интенсивность занятия одним делом — еще не гарант глубины погружения в дело, еще не гарант качества дела. Макс Фриш в примечаниях к своему "Дон Жуану" пишет: "Легендарное число его любовных связей (1003) только потому не производит отталкивающего впечатления, что оно абсурдно, ибо ведется счет тому, что не поддается учету. Говоря попросту, это число означает, что Дон Жуан всегда один.

Следовательно, Дон Жуан никогда не любит" [60, с.79].

Донжуанствующий — всегда уклоняющийся от любви, от ответственности за то, что делает. Тут одно из трех. Или индивид не умеет, не приучен энергию либидо переводить с сугубо инфантильного, сугубо телесного уровня на качественно иной, человеческий (не только телесный) духовный уровень (главная причина: его по-человечески не любили), или индивид своему обманутому сознанию и сознанию обманутого окружения демонстрирует силу, власть, превосходство над другими, тем более, что власть, контроль над ситуацией всегда приписывается мужскому началу, или, наконец, третий случай — соединение первого и второго.

Дон Жуанам есть что скрывать, что защищать, от какой проблемы уходить. Но донжуанством проблема Дон Жуана не решается. Можно пожалеть донжуанствующего подростка. Но зачем донжуанствовать зрелому мужчине? Всегда хочется задать вопрос: от чего убегает этот Дон Жуан?

Дон Жуан, конечно же, не антитеза затворнику Фаусту. Что Фауст может быть безответственным ловеласом, Гете показал на истории с Маргаритой.

Полный уход от тотальности — это уход из жизни, это — самоубийство. В реальности же уход с одного участка действительности, как правило, компенсируется приходом в иную сферу жизнедеятельности. В этом смысле у ухода много общего с творческой сублимацией. И границы между ними трудно провести. Однако уход, видимо, отличается от сублимации тем, что занятие новой деятельностью носит компенсаторный, защищающий характер и новая активность имеет негативные предпосылки: она была результатом бегства, результатом ухода от неприятных переживаний, действительного переживания неуспехов, страхов, некой некомпетентности, несостоятельности. Здесь несвобода не была переработана, не была пережита, она паллиативно была заменена другой действительностью. Как это ни парадоксально звучит, уход и приобретение свободы над другой ситуацией, другим объектом обнаруживает, насколько сильно личность эмоционально связана, увязана в предыдущей ситуации, насколько эта первая ситуация не переработана.

Наиболее часто встречаемым вариантом ухода является фантазия.

В своем первом приближении защитную фантазию можно определить как символическое ("воображаемое") удовлетворение блокированного желания. Читаем у Фрейда: "Можно сказать, что счастливый никогда не фантазирует, это делает только неудовлетворенный. Неудовлетворенные желания являются движущими силами фантазий, каждая фантазия — есть явление желания, корректура действительности, которая чем-то не удовлетворяет индивида" [см.: 88, с.55].

Блокированное желание, реально пережитая травма, незавершенность ситуации — вот тот комплекс причин, которые инициируют фантазию. При этом причина фантазии может лежать далеко в прошлом, в детстве. С помощью фантазии человек заново интерпретирует ситуацию реального прошлого, которая чем-то или кем-то травмировала фантазирующего. В процессе фантазирования человек осуществляет "историческую компиляцию" [88, с.64]. "Как только он поднимает волшебную палочку фантазии, сразу же мучительные ситуации детства становятся подлостями окружения, поражение превращается в победу, а собственная наглость трансформируется в скромность" [88, с.64].

Весь огромный комплекс причин, которые заставляют человека убегать в мир иллюзорного, фантастического решения проблем, можно по-разному классифицировать. Сам Фрейд, например, считал, что "инстинктивные желания различаются по полу, характеру и жизненным условиям фантазируемой личности; однако их без труда можно сгруппировать по двум направлениям. Это или честолюбивые желания, которые служат возвышению личности, или эротические" [88, с.55].

У подростка, которого обидели, как ему кажется, незаслуженно, работа обиды как раз и состоит в переинтерпретации той фразы, того поведения со стороны окружения, которые и предстают как незаслуженные. А дальше в "дневных грезах" он воображает себе картину, как он умирает, его хоронят и оплакивают его потерю. Со смертью все поймут, кого они потеряли, кого они оскорбляли. В иллюзорном отвержении совершается акт самоподтверждения, выстраиваются те отношения, которые хотел бы подросток иметь с окружающими. В данном случае от хочет быть объектом любви, почитания.