Чтение онлайн

Наиболее материальным образом затрагивается и анализируется мучительный психологический процесс умирания в рассказе «Правда о казусе с г. Вальдемаром». Суть рассказа или точнее фабула его заключается в том, что некий г. Вальдемар, обреченный врагами на близкую и неизбежную смерть, разрешает друзьям своим, в том числе и автору, воспользоваться последними минутами его для магнетического опыта. Он сам уведомляет их запискою, когда минуты его «уже окончательно сочтены». Само собою разумеется, что магнетизм является для Поэ только чисто внешним условием фабулы. Мы говорили уже, что для психологического своего анализа он любит ставить человека в самые фантастически-невозможные внешние положения и обстоятельства. Так и теперь несчастный г. Вальдемар силою магнетизма поддерживается в жизни только для того, чтобы давать ответы на задаваемые ему вопросы.

– Спите ли вы? – спрашивают его, например.

– Да, я сплю, – отвечает он. – Не будите меня! Оставьте меня умереть таким образом.

Засим следует страница патологического описания.

– Чувствуете ли вы себя дурно? – спрашивают его по прошествии некоторого времени.

– Дурно? Нет! Я умираю.

Так следуют один за другим вопросы, и при каждом ответе чувствуется все большее и большее ослабление воли. При каждом ответе замечается, что умирающий должен производить все большие и большие усилия, чтобы собрать свою волю, доставить ей надлежащую интенсивность и напряженность. Наконец на повторенный вопрос – спит ли он – уже после значительного промежутка времени раздается слабый, медленно артикулируемый и как бы издалека приносящийся ответ:

– Да… нет… Я спал… а теперь… теперь я умер.

Впечатление, производимое рассказом на читателей, совершенно соответствует тому впечатлению, которое – по удостоверению нашего автора – произвели слова эти на всех присутствующих: впечатление ужаса и омерзения. Нечего, кажется уже и говорить о том, что художественное значение рассказа этого имеет только чисто отрицательный характер.

– Ради самого Бога! – восклицает, наконец, г. Вальдемар. – Скорее, скорее усыпите меня или скорее разбудите меня! Я уже сказал вам, что я умер.

Так в продолжение целых месяцев чуждою волею, через посредство магнетизма, поддерживалось оживленное состояние г. Вальдемара; прекратилась магнетическая струя – и труп почти моментально разложился.

Мы упомянули о рассказе этом только для того, чтобы охарактеризовать волю, как непосредственное звено между жизнью и смертью. Чем сильнее напряжение воли, тем больше жизни в человеке; чем слабее воля, тем более близится смерть; отсутствие воли – момент смерти. Перенесение через посредство таинственной магнетизации элемента чужой воли в организм человека искусственно поддерживает в нем подобие жизни.

Если Поэ подробно рассматривает процесс умирания человека, то его интересует не смерть, не загробное состояние, таинственная загадка жизни – одна из основ психологии живого человека. Он стремится постигнуть психологию жизни через постепенное устранение всех остальных, усложняющих представление, психических явлений, которые постепенно замолкают в умирающем человеке. Кондильяк для иллюстрирования своей психологии оживляет статую – наш автор постепенно умерщвляет живого человека и наконец оставляет в нем жизнь и одну только жизнь, чтобы сделать ее единственным предметом своего анализа. Разрушая всю психическую ткань, он стремится получить истинную психическую основу.

В «Разговоре между Моносом и Уной» умерший ранее Монос так описывает психический переворот, причиненный в нем смертью.

«Я более не дышал. Пульс был неподвижен. Сердце перестало биться. Волнение не исчезло совсем, но оно было бесследно. Чувства мои продолжали действовать, но они были неясны, неопределенны, смущенны… Все чувства как бы постепенно смешивались в одно… Передо мной носились фантастические цветы, роскошнее всех тех, которые можем мы видеть на этой старой земле… Наконец и эти чувства исчезли… И тогда-то из крушения и хаоса естественных чувств во мне как бы выделилось шестое чувство, всецело совершенное. В действовании его находил я странное наслаждение, хотя и наслаждение чисто физическое, так как разум не принимал в нем никакого участия. Всякое движение животного существа окончательно прекратилось. Ни одна фибра не содрогалась, ни одна артерия не колебалась, ни один нерв не дрожал. Но мне казалось, что в мозгу моем народилось нечто, не могущее быть обозначено никаким человеческим словом. Позволь мне назвать это колебанием мысленного маятника. То было нравственное воплощение абстрактной идеи о времени… Все, что человек называет чувством, слилось в одно сознание существования и в одно единственное и неизменное чувство продолжения во времени».

Обыкновенно психологи начинают анализ психической жизни так: вначале – говорят они – было то-то и то-то, т.-е. та или другая психическая основа, в силу которой могли возникнуть и осуществиться все остальные известные уже нам психические явления. Поэ берет дело с конца. Он старается указать нам на то, что остается последним в психическом человеке. Так ли именно или иначе совершается процесс умирания в человеке, в сущности, для него, как и для нас, совершенно безразлично. В сущности, важно только найти primum morens – первого двигателя психической жизни, которое остается и postremum morens – последним двигателем. Все остальное – только художественная и научная фикция. Итак, напряженность воли, сознание своего существования или, точнее, самочувствие и чувство «колебания мысленного маятника» – чувство времени; таковы для Эдгара Поэ существенные основы всей психической жизни. Только тот, кто сам корпел над психологическою работою, кто сам мучился над разрешением великой задачи, пытался разгадать тайну души человеческой, поймет и оценит важность того, что высказано в этих немногих и простых словах.

Бесспорно лучшим в художественном отношении из имеющих психологическое значение и бесспорно важнейшим в психологическом отношении из художественно-выдержанных рассказов Эдгара Поэ следует считать небольшое его произведение под заглавием «Колодезь и маятник» – рассказ выдержавшего одиночное заключение в инквизиционной тюрьме с неминуемою смертью в перспективе и со всеми ухищрениями инквизиционной злобы в качестве ускорения этой смерти и увеличения ее мучительности. Рассказ этот идет глубоко от души, представляет полную и художественную психологическую исповедь, – и надо только удивляться тому, как мог художник так живо перенестись в столь чуждую для него обстановку, так живо воспроизвести и ощутить все, разумеется, чуждые для него муки. Рассказ начинается после произнесенного судом инквизиции смертного приговора, с момента отвода в тюрьму. Во всем рассказе нет ни одного промолвленного кем бы то ни было слова; в безусловный мрак тюрьмы не прорывается ни один образ; нет или почти нет ни одного прорывающегося наружу действия, имеющего началом своим нравственную или материальную природу; между отдельными проявлениями, нарушающими общую монотонность темницы, проходят не только долгие часы, но даже и дни, – проходит неопределенное, ничем не отличаемое время. Герой не видит самого себя, не слышит звуков собственного своего голоса; он одинок не только во внешнем, но и, вполне отрешенный от мира и даже от собственного своего тела, – безусловно одинок в собственной душе своей. Как видно, и из мира прошлого не приносится к нему ни одно воспоминание, ни одна скорбь, ни одна забота. Он обречен на чисто психическое мучение. А нет большей муки, как безусловно обнаженная, отрешенная от всяких внешних образов, внешних впечатлений. Даже зубная боль являлась бы в таких случаях радостным облегчением. Человек в подобных случаях радостно наносит себе физическую боль, чтобы перестать жить одною только внутреннею скорбью. Таково положение героя в разбираемом нами рассказе. А между тем, сколько движения, силы и действия представляет нам содержание этого рассказа. Но все это большею частью движения и действия бестелесные, не волнующиеся, не вырывающиеся наружу – голо психические, если только можно так выразиться.

«Я был разбить, – так начинается наш рассказ, – разбит до смерти этою мучительно долгою агонией, и когда наконец меня развязали и мне позволено было усесться, я заметил, что чувства мои меня оставили. Смертный приговор, грозный смертный приговор был последнею фразою, резкими своими звуками коснувшейся до моего слуха. После того все, что говорили мне судьи, начало сливаться для меня в каком-то глухом, неопределенном шуме. Через это в душе моей возникло представление какого-то вращательного движения; может быть, оттого, что шум этот невольно напоминал мне шум мельничного колеса. Все это продолжалось, однако, весьма недолгое время; совершенно внезапно я перестал слышать что бы то ни было вообще»!

Припомним положение Пьера Безухова в «Войне и мире» графа Толстого, когда он сидит на станции, после разрыва с женою, один со своим едва еще воспринятым горем, и внутренняя скорбь, внутренняя мука представляются ему свернувшимся с нарезов винтом, с болезненною медлительностью вращающимся все на одном и том же месте. Мы имеем перед собою два весьма аналогичные между собою внутренние состояния, силящиеся выразиться в каком бы то ни было, хотя бы и неопределенном внешнем представлении, облечься в какую бы то ни было внешнюю оболочку. В первом случае, оболочка эта приносится из мира слуховых впечатлений, во втором – из мира видимого. В обоих случаях основною темою является круговращательное движение. Это очень понятно. В душе того и другого героя внутреннее мучение не представляет психического покоя, психической неподвижности, – состояния удрученности, как говорим мы. Совершенно наоборот психическая деятельность, психическое движение производится быстро, со страшною энергиею. «Колебания мысленного, психического маятника» совершаются с страшною силой и поражающею быстротой; но нет перемены места, нет движения ни вперед, ни назад, потому что нет перемены представлений, нет перехода от одного к другому. Все одно и то же представление приговора в форме ли зрительного или слухового ощущения бьет в нас учащенные колебания жизненного маятника. Мы несомненно двигаемся, мы несомненно чувствуем в себе движение, но в то же самое время мы не сознаем изменения в пространстве, не подвигаемся ни вперед, ни назад, остаемся, двигаясь, все на одном и том же месте… В нас что-то вертится невольно, подсказываем мы себе.

«Слившись в общем шуме – продолжает рассказчик, – слуховые впечатления мои прекратились; однако я продолжал еще видеть. Но в каком страшном преувеличении представлялось мне все видимое! Я видел губы одетых в черное судей. Они представлялись мне совершенно бесцветными – белыми, как бумага, на которой пишу я эти слова, и узкими до невозможности; как будто бы они сузились и сжались от жесткости, от непреклонного решения, от непобедимого равнодушия ко всем страданиям человеческим. Я видел, как губы эти двигались, как будто бы с них срывался еще приговор, решающий мою судьбу. Мне казалось, что я вижу, как они произносят отдельные слоги моего имени, и я трепетал, не слыша звуков, которыми сопровождалось бы это движение».