Чтение онлайн

Ориентироваться на такого рода методологию — это не значит отрицать существование более или менее устойчивых механизмов переживания, это значит понимать такие механизмы как особые "функциональные органы" [69] [84] 91; 92], т. е. определенные организации, складывающиеся для реализации целей конкретного процесса переживания [197] .

Подобный "функциональный орган", или механизм переживания, раз сложившись, может стать одним из привычных средств решения жизненных проблем и пускаться субъектом в ход даже при отсутствии ситуации невозможности, т. е. оставаться переживанием лишь по своему происхождению, но не по функции.

В длительном переживании можно наблюдать применение большого количества средств и стратегий, постепенно сменяющих друг друга. Несмотря на большие вариации в этой смене наблюдаются особые закономерности. Д. Гамбург и Дж. Адаме, анализируя совладание с соматическим заболеванием, выявили следующую закономерность смены фаз переживания: "Сначала это попытки снизить значение события. Во время этой острой фазы наблюдаются тенденции к отрицанию природы заболевания, его серьезности и вероятных последствий. На смену фазе "защитного избегания" рано или поздно приходит другая, когда пациенты не отворачиваются от действительных условий заболевания, ищут информацию о факторах, способствующих излечению, принимают вероятность долговременных ограничений… Этот переход от отрицания к признанию обычно совершается не одномоментно, а за счет целого ряда приближений, в результате которых больной приходит к полному пониманию своей ситуации" [195] с.278]. Но отрицание может быть и второй фазой процесса, означая патологическое развитие переживания [247] с. 598–599].

Проблема классификации процессов переживания.

Предыдущие параграфы показали, как обширна и многообразна эмпирическая область, подпадающая под понятие переживания. Вполне понятно, что, пожалуй, самой важной теоретической проблемой является упорядочение всего этого многообразия.

Существует целый ряд интересных попыток классификации защитных, компенсаторных и совпадающих механизмов, однако в целом атмосфера вокруг этой проблемы пронизана разочарованием. Г. Сёбак описал многочисленные трудности, возникающие при попытке составить классификацию защитных механизмов. Главная из них состоит в том, что теория психологической защиты "не содержит предположений явных или неявных, которые ограничивали бы класс защитных механизмов" [241] с. 181]. "Классификация отдельных механизмов произвольна, и между ними нет четких и ясных границ", — констатируют Е. Хилгард и Р. Аткинсон [199] с.515], а Р. Шефер пессимистически утверждает, что и "не может быть "подлинного" и "полного" перечня защит, а могут быть только перечни в большей или меньшей степени неполные, теоретически непоследовательные и бесполезные в упорядочении клинических наблюдений и экспериментальных данных" [238] с.162].

В какой-то мере Р. Шефер прав, но из его правоты следует не то, что задача упорядочения фактов в области изучения процессов переживания вообще неразрешима, а то, что она неразрешима в существующей формулировке. Искать "подлинный" и "полный" перечень процессов переживания — значит неправильно ставить задачу. За такой ее постановкой кроется неадекватное предположение о процессах и механизмах переживания, как о натуральных самодостаточных субстанциональных сущностях, как о вещах, как о фактах, а не актах, предположение, натуралистической сути которого не меняет распространенное представление, что защитные и компенсаторные механизмы являются теоретическими конструкциями, поскольку сами по себе непосредственно не наблюдаются [130] [188] 241]. (28)

Значительно огрубляя дело, можно сказать, что существуют два противоположных, но дополняющих друг друга метода познавательной систематизации. Первый метод — эмпирический, с него начинается всякое научное исследование. Его цель — описание подлежащих систематизации объектов и первичное расчленение их на группы, которое чаще всего приобретает форму родо-видовой классификации. Именно этот метод и преобладает сейчас в изучении процессов переживания. Он необходим на первоначальных этапах изучения всякой сложной действительности. Однако действительная цель науки состоит не в получении все более абстрактных обобщений, к которым ведет эмпирический метод, а в воспроизведении в мышлении конкретного [1] . "Теоретическое воспроизведение реального конкретного как единства многообразного осуществляется единственно возможным и в научном отношении правильным способом восхождения от абстрактного к конкретному" [56] с.296].

Следующая глава представляет собой попытку применить этот теоретический метод "восхождения" к исследованию переживания.

Общая цель нашей работы — разработка теоретических представлений о переживании. С точки зрения этой цели смысл предыдущей главы состоял в подготовке условий для ее достижения: мы ввели в категориальный аппарат теории деятельности понятие переживания, выделили соответствующий ему срез психологической реальности и показали, как эта реальность отображается в уже существующих концепциях. В итоге мы имеем, с одной стороны, весьма абстрактную теоретико-деятельностную идею о переживании, с другой стороны, некоторое представление о соответствующей эмпирической области, данное в форме совокупности фактов, обобщений, различении, классификаций и предположений о закономерностях процессов переживания. Теперь задача заключается в том, чтобы попытаться развернуть исходные абстракции теории деятельности в направлении этой эмпирии, т. е. осуществить систематическое "восхождение" от абстрактного к конкретному.

* * *

Переживание в предельно абстрактном понимании — это борьба против невозможности жить, это в каком-то смысле борьба против смерти внутри жизни. Но, естественно, не все, что отмирает или подвергается какой-либо угрозе внутри жизни, требует переживания, а только то, что существенно, значимо, принципиально для данной формы жизни, что образует ее внутренние необходимости. Если бы удалось выделить и описать отдельные формы жизни и установить имманентные им законы, или "принципы", то очевидно, что эти законы определяли бы в существенном не только "нормальные" процессы реализации жизни, но и экстремальные жизненные процессы, т. е. процессы переживания. Иначе говоря, каждой форме жизни соответствует особый тип переживания, а раз так, то для того, чтобы выяснить основные закономерности процессов переживания и типологизировать их, необходимо установить основные психологические закономерности жизни и типологизировать "формы жизни". Построение такой общей типологии и составляет непосредственную задачу настоящего параграфа.

Понятие жизни и деятельности в концепции А. Н. Леонтьева.

Для решения этой задачи необходимо в первую очередь проанализировать саму категорию жизни, как она выступает с психологической точки зрения. В рамках деятельностного подхода анализ этой предельной для психологии категории должен проводиться (и уже отчасти проведен А. Н. Леонтьевым [87] ) в сопоставлении с центральной для этого подхода категорией деятельности.

В концепции А. Н. Леонтьева понятие деятельности впервые (логически, а не хронологически) появляется в связи с обсуждением понятия жизни в ее самом общем биологическом значении, "в ее всеобщей форме" [там же, с. 37], жизни как "особого взаимодействия особым образом организованных тел" [там же, с.27]. Особенность этого взаимодействия состоит, в отличие от взаимодействия в неживой природе, в том, что оно является необходимым условием существования одного из взаимодействующих тел (живого тела) и что оно носит активный и предметный характер. Те специфические процессы, которые осуществляют такое взаимодействие, и есть процессы деятельности [там же, с.39]. "Деятельность есть молярная, не аддитивная единица жизни…" [89] с.81]. Это определение А. Н. Леонтьева распространяется и на жизнь допсихическую, и на жизнь, опосредованную психическим отражением, и на жизнь человека, опосредованную сознанием. Однако в последнем случае жизнь может пониматься двояко, и соответственно этому различаются и два понятия деятельности. Когда жизнь берется неиндивидуализированно, как абстрактная человеческая жизнь вообще, деятельность рассматривается как сущность этой жизни и как материя, из которой соткано индивидуальное бытие. Когда жизнь рассматривается как конкретное, индивидуализированное, конечное жизненное целое (данное, например, в биографической фиксации), как "совокупность, точнее, система сменяющих друг друга деятельностей" [там же], то понятие "единица" в приложении к деятельности должно трактоваться как "часть": жизнь как целое состоит из частей — деятельностей. Речь здесь идет уже не о деятельности "в общем, собирательном значении этого понятия" [там же, с.102], а об особенной или отдельной деятельности, "которая отвечает определенной потребности, угасает в результате удовлетворения этой потребности и воспроизводится вновь…" [там же].

Центральным, ключевым пунктом в понятии отдельной деятельности является вопрос о мотиве. Этот на первый взгляд частный вопрос на деле является решающим для всей теории деятельности, нервом этой теории, сгустившим в себе ее основные онтологические и методологические основания. Поэтому он требует подробного обсуждения.

Введенное А. Н. Леонтьевым "понимание мотива как того предмета (вещественного или идеального), который побуждает и направляет на себя деятельность. отличается от общепринятого" [там же]. Оно породило массу критических откликов, немного "подправляющих" эту идею или отвергающих ее в корне [8] [32] 44 и др.]. Ближайшей причиной такого неприятия является то, что этот тезис рассматривается не как содержательная абстракция, а как обобщение эмпирически наблюдаемых фактов побуждения деятельности, истинность которого может быть верифицирована прямым соотнесением его с эмпирией. При этом, разумеется, достаточно хотя бы одного факта, не укладывающегося в представление о побуждении деятельности предметом, отвечающим потребности, чтобы это представление было признано ложным или по крайней мере недостаточным.

А таких фактов множество. В самом деле, возражают А. Н. Леонтьеву, разве вот этот внешний предмет (29) сам по себе способен побудить субъекта к деятельности? Разве он не должен сначала воспринять предмет, прежде чем тот (а значит, уже не сам предмет, а его психический образ) сможет оказать на него мотивирующее воздействие? Но и психического отражения предмета отнюдь недостаточно для того, чтобы вызвать деятельность субъекта. Для этого должна быть еще актуализирована потребность, которой отвечает этот предмет, иначе живые существа, столкнувшись с предметом потребности, каждый раз приступали бы к ее удовлетворению вне зависимости от того, есть ли в данный момент в этом нужда или нет, — а это противоречит фактам [44] с.110]. Далее, само объективное обострение потребности должно в какой- то форме отразиться в психике, ибо в противном случае субъект не сможет отдать предпочтение ни одной из возможных деятельностей [33] [44] . И наконец, последним событием в этом ряду отражений должно быть связывание двух психических образов — образа потребности и образа соответствующего ей предмета. Только после всего этого произойдет побуждение, и побудителем выступит, следовательно, не сам предмет, а его значение для субъекта. Так рассуждают оппоненты А. Н. Леонтьева.

Вывод из приведенной аргументации может быть резюмирован в следующем антитезисе: предмет потребности не способен сам по себе побудить и направить деятельность субъекта, т. е. не является мотивом деятельности [8] . Хотя против этого антитезиса можно выдвинуть контраргумент, состоящий в указании на факты так называемого "полевого поведения", в котором, казалось бы, сами вещи заставляют человека действовать, этот контраргумент ничего не решает. Во-первых, чисто логически: ведь формула А. Н. Леонтьева претендует на общезначимость, а "полевое поведение" лишь один класс процессов деятельности. Во-вторых, потому что и само "полевое поведение" можно трактовать по-разному, и одно из возможных объяснений механизма его побуждения состоит в том, что оно начинает осуществляться не под действием самого по себе предмета, а в результате его восприятия субъектом (а как же иначе?), которое, нужно думать, пробуждает соответствующую потребность, которая, в свою очередь, выражается в психике, например в форме непосредственного желания овладеть этим предметом. Только вследствие всей этой цепи событий происходит побуждение деятельности. Иллюзия же инициирующей самодостаточности предмета создается сокрытостью его значения [55] .