Чтение онлайн

Это действительно есть их естественное состояние, и не трудно понять, что философы, умеющие не поддаваться интересам минуты, могут иногда высказывать очень верные предсказания. В своей вступительной речи во Француз­ской академии Дешанель, бывший тогда президентом палаты депутатов, показал, насколько ошибочны могут быть предсказания государственных людей и насколько точны предсказания философов.

В продолжение тридцати лет слепая дипломатия, направляемая еще более слепым императором, ничего не виде­ла, ничего не понимала, не могла ничего предусмотреть. Цепляясь за неопределенные принципы, столь же ребяче­ские, как принцип национальностей, она вызывала войны, вроде войны с Австрией за Италию, послужившей при­чиной всех наших бедствий [66] . В течение этих тридцати лет простой философ Эрве совершенно ясно предвидел по­следующие события.

За семь лет вперед он предсказал австро-прусскую войну 1866 г., а после Садовы [67] , когда крайне недалекие ди­пломаты и журналисты радовались успехам Пруссии, которая, разгромив Данию и Австрию, готовилась сразить и Францию, Эрве писал: «Не вступая в бой, Франция только что потерпела наиболее серьезное после Ватерлоо пора­жение. Война между Францией и Пруссией неизбежна. Она будет внесена в самое сердце той или другой из этих стран». Единственным еще не исполнившимся предсказанием этого мыслителя является поединок между герман­цами и славянами.

Для того, чтобы предвидеть все это, конечно, был необходим лишь светлый здравый ум, а государственные лю­ди принимают слишком близкое участие в текущих событиях, чтобы проявлять такой ум. Совсем недавно, во время осады посольств в Китае, ни один из проживавших в Пекине дипломатов не предвидел грозивших им событий и последовавшей затем войны [68] , дорого стоившей. Их интересовали гораздо больше вопросы этикета, чем то, что про­исходило вокруг них.

Между тем, у них не было недостатка в предупреждениях, но они исходили извне, от лиц, мнение которых, оче­видно, не могло приниматься в расчет, так как они не принадлежали к дипломатическому кругу. Тотчас после за­хвата Киао-Чау, довершившего ряд нарушений прав Китая со стороны западных народов, морской офицер Л. де Соссюр предсказывал в «Journal de Geneve», что «чаша вскоре переполнится и очень скоро разразится государст­венный переворот, который, по всей вероятности, начнется с низложения императора».

Как бы то ни было, философ должен быть всегда довольно осторожен в своих предсказаниях, не идти в них да­лее лишь очень общих указаний, выведенных главным образом из глубокого изучения характера рас и их истории, а во всем остальном ограничиваться установлением фактов.

Оптимизм или пессимизм, какими мы окрашиваем установление фактов, представляют собой только известные оттенки изложения, могущие облегчить эти объяснения, но не имеющие сами по себе никакого значения. Они зави­сят только от темперамента и особенностей данного ума. Мыслитель, привыкший наблюдать неумолимое сцепление вещей, в большинстве случаев придаст своей оценке событий пессимистическую окраску; оценка событий ученым, для которого мир представляет собой лишь любопытное зрелище, будет иметь характер безропотной покорности всему происходящему или равнодушия ко всему. Исключительно оптимистические представления о вещах и событиях встречаются почти только у одних совершенных глупцов, избалованных судьбой и довольных своей участью. Но если мыслитель, философ и, случайно, человек слабого ума умеют наблюдать, то их выводы относительно явлений неизбежно будут одинаковы настолько же, как фотографии одного и того же памятника, снятые различными фото­графами.

Подвергать суду уже совершившиеся события, устанавливать ответственность тех или других, расточая порица­ния или похвалы, как то делают многочисленные историки, — занятие совершенно ребяческое, которым историки будущего основательно будут пренебрегать. Сцепление причин, создающих события, гораздо могущественнее лю­дей, принимающих в них участие. Самые достопамятные из великих исторических событий, например, падение Вавилона или Афин, упадок Римской империи, реформация, революция, последние наши погромы — все это долж­но приписывать не отдельным личностям, а целым поколениям. Картонный паяц, который, не подозревая сущест­вования двигающих его нитей, порицал бы или восхвалял движения других паяцев, конечно, был бы совершенно не прав.

Человеком руководит среда, обстоятельства и, в особенности, воля мертвых, т. е. те таинственные наследствен­ные силы, которые в нем живут. Они управляют большей частью наших поступков и имеют тем большую силу, что мы их не замечаем. Когда в редких случаях мы имеем свои собственные мысли, то они воздействуют разве лишь на еще не родившиеся поколения.

Наши действия — наследие долгого прошлого; все последствия их скажутся только в будущем, которого мы уже не увидим. Один только переживаемый нами период времени имеет для нас некоторую ценность, а между тем, в жизни расы это такой короткий промежуток времени, что он не имеет почти никакого значения. Нам даже невоз­можно оценить действительную важность событий, происходящих перед нашими глазами, потому что влияние их на нашу личную судьбу заставляет нас преувеличивать их значение. Эти события можно сравнить с маленькими волнами, беспрестанно появляющимися и исчезающими на поверхности реки, и не влияющими на ее течение. Насе­комое, унесенное на листочке и поднимаемое этими волнами, принимает их за целые горы и совершенно основа­тельно боится их напора. На самом же деле влияние их на течение реки равняется нулю.

Основательное изучение социальных явлений приводит нас к следующему двоякому положению: с одной сто­роны, эти явления управляются длинной цепью законов и, следовательно, могут быть предусмотрены высшим ра­зумом, но с другой — такое предвидение в большинстве случаев недоступно таким ограниченным существам, как мы.

Между тем человек всегда будет стараться приподнять завесу, скрывающую от него непроницаемое будущее, даже сами философы не могут избежать этого тщетного любопытства. Но, по крайней мере, они знают, что их пред­видения — только гипотезы, основанные преимущественно на аналогиях, заимствованных у прошлого, или выве­денные из общего хода вещей и основных черт характера народов. Они знают также, что предвидения, даже самые верные, должны ограничиваться лишь ближайшим будущим, и что даже в этом случае, по многим неведомым при­чинам, они могут не оправдаться. Прозорливый мыслитель, изучая общее настроение умов, конечно, мог предви­деть французскую революцию за несколько лет до ее начала, но как бы он мог предугадать появление Наполеона, завоевание им Европы и империю?

Итак, научный ум не может выдавать за достоверные свои предвидения относительно состояния общества в да­леком будущем. Он видит, что некоторые народы возвышаются, другие идут к упадку, а так как история прошлого учит, что склонность к упадку почти никогда не прекращается, то он имеет основание сказать, что те, которые нача­ли спускаться по наклонной плоскости, будут продолжать падать. Он знает, что учреждения не могут изменяться по воле законодателей. а видя, что социалисты хотят совершенно расстроить всю организацию, на которой покоятся наши цивилизации, он легко может предсказать катастрофы, которые последуют от этих попыток. Конечно, это только очень общие предсказания, несколько приближающиеся к категории тех простых и вечных истин, которые известны под названием общих мест. Самая передовая наука должна довольствоваться этими весьма недостаточ­ными приближениями.

Что же, в самом деле, могли бы мы сказать о будущем, когда мы почти совсем не знаем даже того мира, в кото­ром мы живем, и когда наталкиваемся на непроницаемую стену каждый раз, как только пожелаем узнать причину явлений и исследовать действительность, скрывавшуюся за внешностью? Сотворены или не сотворены видимые нами предметы, действительно ли они существуют или нет, вечны они или скоропреходящи? Оправдывается чем-либо существование мира или нет? Обусловлены ли происхождение и развитие вселенной волей высших существ или же управляются слепыми законами, той верховной судьбой, которой, по понятиям древнего мира, все должно повиноваться: и боги и люди?

В мире нравственном наши сомнения ничуть не меньше. Откуда мы пришли? Куда мы идем? Все наши мечты о счастье, справедливости и правде, иное ли что, как только иллюзии, созданные приливом крови к мозгу и совер­шенно противоречащие убийственному закону борьбы за существование? Все эти опасные вопросы оставим под сомнением, потому что сомнение граничит с надеждой. Мы несемся на удачу по волнам океана неведомых вещей, которые становятся все более и более таинственными по мере того, как мы силимся определить их сущность. И только изредка в этом непроницаемом хаосе загораются иногда на мгновения какие-нибудь огоньки, какие-нибудь относительные истины, которые мы называем законами, когда они не представляются слишком скоропреходящими.

Нужно примириться с тем, что нам дано лишь знание этих неопределенностей. Правда, это ненадежные руково­дители, но только они нам и доступны. Науке уже не приходится признавать других. Древние боги не дали нам лучших. Конечно, они дали человеку надежду, но не они научили его извлекать пользу из окружающих его сил и тем облегчать свое существование.

К счастью для человечества, оно не призвано искать побуждений для своих действий в этих недоступных и хо­лодных областях чистой науки. Оно всегда нуждалось в чарующих иллюзиях и пленяющих галлюцинациях. Ни в тех, ни в других никогда не было недостатка. Химеры политические, иллюзии религиозные, мечты социальные всегда держали нас в своей деспотической власти. Эти обманчивые призраки были и вечно будут нашими властите­лями.