Чтение онлайн

Завершением этого периода жизни и деятельности Лурии была его поездка в Америку в 1929 г. на IX Международный психологический конгресс и выступление там с докладом об объективном исследовании аффектов.

По дороге в Америку Лурия заехал в Германию, где вновь встретился с К. Левином, а также с В. Келером и другими немецкими психологами. Там он познакомился с Б. В. Зейгарник — ученицей Левина, с которой позже его надолго объединит совместная работа на факультете психологии Московского университета.

30-е гг. можно назвать вторым московским периодом в жизни Лурии. Он был очень насыщен событиями разного рода и прежде всего большими научными достижениями. Начало этого периода можно датировать временем первой экспедиции Лурии в Среднюю Азию летом 1930 г. вместе с Ф. Н. Шемякиным. Лурия провел в Средней Азии две совместные экспедиции — в 1930 и 1931 гг. Они работали в кишлаках и на джайлау — горных пастбищах Узбекистана и Киргизии. Идея этих экспедиций, сформулированная совместно с Выготским, состояла в изучении влияния культурных средовых факторов на формирование психических процессов. В то время многие жители Узбекистана и Киргизии были неграмотны. В далеких кишлаках можно было встретить людей, еще не приобщившихся к европейской культуре. Именно у них можно было наблюдать, как овладение грамотой, культурой влияет на формирование психических процессов. Одни и те же психологические исследования проводились с «ичкари» — неграмотными женщинами, живущими под паранджой, — и с колхозными активистами, прошедшими курсы ликвидации неграмотности. Объектом изучения были познавательные процессы — восприятие, память, мышление. Основная гипотеза относительно различий познавательных процессов у этих двух групп испытуемых полностью подтвердилась. Познавательные процессы у неграмотных и грамотных людей четко отличались по ряду параметров. Так, при изучении восприятия выяснилось, что неграмотные люди не видят в фотографиях и чертежах объемных предметов, не испытывают зрительных иллюзий. (Тогда-то Лурия и послал Выготскому лаконичную телеграмму: «У узбеков нет иллюзий». Эта телеграмма позже была истолкована совсем в другом — политическом — смысле и послужила одним из поводов для прекращения работы Лурии в Средней Азии.) При изучении памяти методом пиктограммы тоже были обнаружены четкие различия. Были выявлены и различия в логических операциях: неграмотные люди классифицируют объекты преимущественно не по логическому, а по ситуационному принципу.

Выготский с огромным интересом следил за результатами среднеазиатского исследования. В архиве Лурии имеется шесть писем Выготского, которые тот послал ему в Узбекистан. В них Выготский пишет о «ни с чем не сравнимом впечатлении от протоколов», «блестящих результатах, которые заслуживают мировой известности», о том, что эти результаты «более богатые, чем в любом этнопсихологическом исследовании… чем у Леви-Брюля».

Лурия, пробыв в Средней Азии несколько месяцев, выучил узбекский язык и позже, через много лет, удивлял коллег тем, что мог говорить в клинике с больным узбеком, которого никто не понимал.

Уникальные результаты, полученные в среднеазиатских экспедициях, в те годы не были оценены по достоинству и не были опубликованы. Более того, чиновники от науки усмотрели в них признаки расизма и запретили продолжать исследования. Только 40 лет спустя Лурия вернулся к этой работе — в значительной степени под влиянием американца Майкла Коула, бывшего тогда у него стажером и интересовавшегося «культурной психологией». Обработав часть результатов (многое так и осталось в архиве), Лурия опубликовал монографию «Об историческом развитии познавательных процессов» (1974), которая вскоре была переведена на английский язык и имела большой успех. Фактически Лурия был одним из первых, кто систематически исследовал проблему влияния культурно-исторических факторов на познавательные процессы человека — проблему, которая стала настолько популярной в настоящее время, что составила содержание целого направления в современной психологии.

Эта линия исследования логически тесно переплеталась с другим направлением — изучением близнецов. Лурия исследовал взаимоотношения наследственности и воспитания в психическом развитии человека. Использовав традиционно, со времен Ф. Гальтона, применявшийся с этой целью близнецовый метод, Лурия внес в него существенные изменения, проводя экспериментально-генетическое изучение развития детей в условиях целенаправленного формирования психических функций у одного из близнецов. Он показал, что соматические признаки индивида в значительной степени обусловлены генетически, элементарные психические функции (например, зрительная память) — в меньшей степени, а для формирования высших психических процессов (понятийное мышление, осмысленное восприятие и др.) решающее значение имеют условия воспитания.

В годы Великой Отечественной войны Лурия возглавил реабилитационный госпиталь на Южном Урале в санатории Кисегач, близ Челябинска. Фактически здесь зародилось новое психологическое направление — нейропсихология, ныне выделившееся в специальную отрасль психологической науки и получившее международное признание. Его начало было положено исследованиями мозговых механизмов у больных с локальными поражениями мозга в результате ранения («Травматическая афазия», 1947; «Восстановление функций мозга после военной травмы», 1948; «Высшие корковые функции человека и их нарушения при локальных поражениях мозга», 2-е изд., 1969). Лурией была разработана теория локализации психических функций, сформулированы основные принципы динамической локализации психических процессов, создана классификация афазических расстройств и описаны ранее неизвестные формы нарушения речи. Лурия также изучал роль лобных долей головного мозга в регуляции психических процессов, мозговые механизмы памяти. Нейропсихологическим проблемам посвящено большинство из 30 опубликованных им научных монографий.

С 1945 г. Лурия начал работать в МГУ им. М. В. Ломоносова на кафедре психологии философского факультета, где он начал (совместно с А. Н. Леонтьевым) читать курс по общей психологии, а позднее (с 1950 г.) — также курс по нейропсихологии.

В 1971 г. была опубликована одна из наиболее известных его книг — «Потерянный и возвращенный мир. История одного ранения». Это повесть об одном человеке — Л. С. Засецком, перенесшем ранение мозга в годы войны. Лурия наблюдал этого больного (ставшего его большим другом) в течение многих лет. В книге переплетены две линии наблюдений: дневники самого Засецкого, подробно описывавшего его состояние, и анализ автора — нейропсихолога, «препарирующего» эти сведения. Это удивительный человеческий документ, имеющий отнюдь не только научное значение (как о том, в частности, писал Лурии английский писатель Джон Фаулз). Это документ, свидетельствующий о мужестве больного и такте, внимании и милосердии ученого. Как и многие другие, эта книга была издана за рубежом и получила широкую известность.

В последние годы жизни Лурия разрабатывал проблемы функциональной асимметрии больших полушарий мозга, а также широкий круг теоретических вопросов психологии.

Одну из своих последних работ он так и назвал: «Последняя книга». Правда, она впервые увидела свет на английском языке под названием, данным ее американским редактором М. Коулом, — «Сотворение разума». На русском языке она вышла уже после смерти Лурии под названием «Этапы пройденного пути». Это научная автобиография, в которой читатель, заинтересовавшийся данным очерком, найдет гораздо больше интересных и поучительных данных в изложении самого Лурии. Но «Этапы пройденного пути» — это и своего рода научное завещание. Своим собственным примером Лурия завещал новым поколениям психологов, которые учатся по его книгам, свое творческое отношение к делу, веру в гуманистическое назначение науки, интерес не только к теории, но и к психологической практике, без чего не может быть настоящей науки. Это мировоззренческий и этический аспекты его завещания, значимость которых возрастает с каждым днем.

На факультете психологии МГУ, где долгие годы работала профессор Б. В. Зейгарник, иногда вспоминают курьезный эпизод, происшедший на XIX Международном психологическом конгрессе (Лондон, 1969). Группа советских психологов в неформальной обстановке знакомилась с японскими коллегами. Те, выслушивая труднопроизносимые русские фамилии, в традиционной восточной манере вежливо улыбались и кивали. И тут им была представлена немолодая женщина маленького, почти кукольного роста. Выражение лиц японцев враз переменилось, дежурные улыбки сменились неподдельным изумлением. А самый молодой член японской делегации, забыв о деликатности, наивно воскликнул: «Так это вы и есть — Зейгарник? Неужели вы еще живы?»

Всемирную известность Зейгарник принес открытый ею феномен, названный ее именем и описанный почти во всех психологических энциклопедиях, словарях и учебниках. Это открытие было сделано Зейгарник в 1925 г., и ее имя у многих последующих поколений психологов ассоциируется с именами давно почивших мэтров — Келера и Коффки, Вертгеймера и Левина.

Ее имя действительно принадлежит истории. Но не той отдаленной истории, которая открывается нам в пожелтевших фотографиях и в ломких страницах старых книг, а той живой, к которой имели возможность прикоснуться многие современные российские психологи. Студенты семидесятых, слушая ее лекции, воспринимали мировую психологию буквально из первых рук. Может быть, именно поэтому кое-кому из них и удалось стать психологами. Ведь психология — это не просто свод знаний. Это особое мироощущение. Это духовная практика. А чтобы освоить ее, необходим Учитель. Таким Учителем для многих по праву была Б. В. Зейгарник.

Блюма Вульфовна Зейгарник родилась 9 ноября 1900 г. в литовском городке Пренай. Там же и окончила гимназию. Документальных свидетельств о той поре ее жизни не сохранилось. Можно лишь догадываться, что ее судьба в те годы складывалась весьма заурядно: ничто не предрекало скромной девушке из небогатой еврейской семьи блестящую научную карьеру.

Она рано вышла замуж и в 1921 г. отправилась вместе с мужем в Берлин: он был командирован для работы в торговом представительстве РСФСР. Она поступила в Берлинский университет, куда ее влекло зародившееся в юности увлечение психологией. Однако, по признанию самой Зейгарник, психологию она в те годы понимала своеобразно: психологические озарения она искала в книгах Толстого, Шиллера, Гете. (Подход, надо признать, небезосновательный, хотя довольно односторонний и ненаучный.) Поэтому ее выбор пал на филологический факультет. Там ей пришлось погрузиться в изучение языков, в частности разнообразных диалектов немецкого. Сразу же стало ясно, что никакой психологии здесь найти не удастся.