Чтение онлайн

Конец 20-х годов для Льва Семеновича Выготского – время интенсивной теоретической и экспериментальной разработки основных положений его культурно-исторической теории психики человека. Позади лежало относительно спокойное и, несмотря ни на что, счастливое первое пятилетие его московской жизни после переезда в 1924 году из Гомеля – время становления его как психолога, невероятно стремительного восхождения его звезды, когда за считанные годы этот совсем еще молодой человек из никому не известного провинциального учителя превратился в одну из ведущих и наиболее ярких фигур в молодой советской психологии, исследователя с непогрешимым научным авторитетом, окруженного группой молодых и тоже талантливых, восторженно преданных ему учеников, исполненного высокого сознания своей миссии в развитии науки, полного идей, замыслов и планов, большей части которых, однако, из-за преждевременной смерти ученого не суждено было осуществиться.

Словно бы предчувствуя это, Выготский работал все эти годы много и быстро. Из-под его пера одна за другой выходили большие работы, составляющие ныне корпус культурно-исторической концепции и уже давно вошедшие в золотой фонд отечественной и мировой психологической литературы. Почти каждая из них исподволь подготовлялась предварительными набросками и заметками, которые Выготский делал по большей части «для себя», не предназначая их для печати. Но и эта своеобразная «внутренняя речь» Выготского, в силу общей его поразительной способности жить и делать все в своей жизни сразу «набело», без «черновиков», представляет собой, как правило, самостоятельные, связные и вполне законченные тексты.

Такова и публикуемая ниже рукопись Выготского 1929 года из его семейного архива, любезно предоставленная дочерью ученого – Г.Л. Выгодской.

Эта работа не только позволяет заглянуть в «творческую лабораторию» замечательного мыслителя, почти со зримой ясностью увидеть процесс кристаллизации ключевых положений культурно-исторической теории, хорошо известных по классическим работам Л.С. Выготского начала 30-х годов, но содержит также и целый ряд оригинальных идей и ходов мысли, которые не получили разработки в последующих работах.

В этом отношении публикуемые заметки Л.С. Выготского проливают новый свет на некоторые фундаментальные положения его концепции, представляя их подчас в таком ракурсе, который делает их предельно актуальными и для современной психологии.

Близость отдельных тем, формулировок и примеров, а до известной степени – также и общей логики построения публикуемого текста к работе «История развития высших психических функций» (особенно второй ее главы) позволяют рассматривать данную рукопись в качестве предварительного наброска, эскиза главного труда Выготского, правда, скорее всего, не той канонической версии его, которая общеизвестна по первой публикации 1960 года и недавней перепечатке в третьем томе собрания сочинений, но более раннего и краткого, до сих пор еще не опубликованного варианта работы, который хранится в семейном архиве ученого.

В данной публикации сохранены особенности синтаксиса и все выделения оригинала. Орфография же приведена в соответствие с современными нормами. Многочисленные сокращения восстановлены при расшифровке рукописи. Все вставки в тексте, взятые в прямые скобки, а также все сноски и примечания, если это не оговаривается особо, принадлежат автору вступительной статьи.

NB: Слово история (историческая психология) у меня означает 2 вещи: 1) общий диалектический подход к вещам – в этом смысле всякая вещь имеет свою историю; в этом смысле Маркс: [есть только] одна наука – история (Архив, с. X) [64] , естествознание = история природы, естественная история; 2) история в собственном смысле, то есть история человека. Первая история = диалектический, вторая – исторический материализм. Высшие функции в отличие от низших подчинены историческим закономерностям в своем развитии (ср. характер у греков и у нас). Все своеобразие психики человека в том, что в ней соединены (синтез) одна и другая истории (эволюция + история). То же в детском развитии (ср. 2 линии) [65] .

Конструктивный метод имеет 2 смысла: 1) изучает не естественные структуры, а конструкции, 2) не анализирует, а конструирует процесс (contra [66] метод застижения врасплох – анализ, тахистоскоп; contra систематический метод вюрцбуржцев). Но познавательная конструкция в эксперименте соответствует реальной конструкции самого процесса. Это основной принцип.

NB: Бергсон (см. сб. Челпанову, 109) [67] . Интеллект и орудия.

В психологии человека тоже homo faber [68] .

Орудия вне себя, органы в себе.

Сущность интеллекта – в орудиях. Инстинкт – способность использовать и строить организованные [69] инструменты; интеллект – инорганизованные. Свои достоинства и недостатки.

Но психологическая конструктивная деятельность (воля) есть нечто принципиально новое – синтез той и другой деятельности, ибо создаются с помощью внешнего – неорганизованного – средства органические конструкции, функции в мозгу, строятся инстинкты. Ср. Ухтомский: система неврологических функций – есть орган. В этом смысле человек при помощи инструментальной деятельности строит новые органы, но органические.

Жане (кн. 6 с. 425 [70] ) называет величайшей иллюзией неотличение речи от других реакций (приспособлений к природе). Это ошибка Уотсона: речь = двигательный навык, как плавание и игра в гольф. Именно не такой: проблема вербализованного поведения – центральная проблема всей истории культурного развития ребенка.

NB: Мы знаем общий закон: раньше средство воздействия на других, потом на себя. В этом смысле всё культурное развитие проходит 3 ступени: в себе, для других, для себя (ср. указательный жест – вначале просто неудавшееся хватательное движение, направленное на предмет и обозначающее действие; потом мать понимает его как указание; потом ребенок начинает указывать). Ср. Ш. Бюлер: портрет ребенка с указательным жестом [71] . Это уже для себя. Ср. Marx: Петр и Павел [72] . Через других мы становимся собой. В чисто логической форме сущность процесса культурного развития в этом и состоит. Marx: о классе [73] . Личность становится для себя тем, что она есть в себе, через то, что она прежде являет свое в себе для других. Это есть процесс становления личности. Отсюда понятно, почему с необходимостью все внутреннее в высших функциях было внешним: то есть было для других тем, что ныне есть для себя. Это центр всей проблемы внутреннего и внешнего. Ср. проблему интериоризации у Жане и Кречмера (Бюлера): перенос отбора, пробования внутрь (и при этом не замечают того, что отбор производит сама личность). Не эта внешность имеется в виду у нас. Для нас сказать о процессе внешний значит сказать социальный [74] . Всякая высшая психологическая функция была внешней – значит она была социальной; раньше чем стать функцией, она была социальным отношением двух людей. Средства воздействия на себя – первоначально средство воздействия на других и других на личность.

В общей форме: отношение между высшими психологическими функциями было некогда реальным отношением между людьми. Я отношусь к себе так, как люди относились ко мне. Размышление – спор (Болдуин, Пиаже); мышление – речь (разговор с собой); слово, по Жане, было командой для других; подражание, изменение функции привело его к отделению от действия (3, с. 155 и след. [75] ) [76] . Оно есть всегда команда [77] . Поэтому – основное средство овладения. Но откуда волевая функция слова у нас, почему слово подчиняет себе моторные реакции? Откуда власть слова над поведением? – Из реальной функции командования. За психологической властью слова над психологическими функциями стоит реальная власть шефа и подчиненного. Отношение психологических функций генетически соотнесено с реальными отношениями между людьми: регуляция словом, вербализованное поведение = власть – подчинение.

Отсюда: речь [78] центральная функция – социальной связи + психологическое средство. Ср. непосредственное и опосредствованное отношение с людьми. Отсюда экскурс: подражание и социальное разделение функций, как механизм модификации и трансформации функций.

Отсюда пример Леонтьева с трудом: то, что делают надсмотрщик и раб – соединяется в одном человеке: это механизм произвольного внимания и труда.

Отсюда тайна волевого усилия – не мускульного, не духовного – сопротивление организма команде.