Чтение онлайн

Патологические условия. Лица, подвергнутые гипнозу, забывают все, что с ними происходило во время транса. Но при следующих таких состояниях они нередко помнят, что с ними было в предшествующий раз. Здесь наблюдается нечто подобное раздвоению личности, при котором связность существует лишь между отдельными состояниями каждой из личностей, но не между самими личностями. В этих случаях чувствительность нередко бывает у той и другой личности различна: во «вторичном» состоянии пациент нередко находится как будто под анестезией. Жанэ доказал, что его пациенты припоминали в состоянии нормальной чувствительности те факты, которых не помнили в состоянии анестезии. Например, он временно восстанавливал их чувство осязания при помощи электрического тока, пассов и т. д. и заставлял больных брать в руки различные предметы: ключи, карандаши — или делать некоторые движения, например креститься. При возвращении анестезии они совершенно не помнили об этом. «Мы ничего не брали в руки, ничего не делали» — вот обычный ответ пациентов. Но на другой день, когда их нормальная чувствительность была восстановлена, они отлично помнили, что делали в состоянии анестезии и какие вещи брали в руки. Все эти патологические явления показывают, что область возможного припоминания гораздо шире, чем мы думаем, и что в некоторых случаях кажущееся забвение еще не дает права говорить, что припоминание абсолютно невозможно. Впрочем, это еще не основание для парадоксального вывода о том, будто абсолютного забвения впечатлений нет.

Что такое воображение? Однажды испытанные ощущения так изменяют нашу нервную организацию, что воспроизведение этих ощущений, их копии возникают в сознании, когда первоначально вызывавшее их внешнее раздражение уже отсутствует. Впрочем, никакое ощущение не может быть воспроизведено в сознании, если оно первоначально не было вызвано прямо раздражением извне.

Слепому могут сниться цвета, глухому — звуки много лет спустя после потери зрения или слуха, но глухорожденный никогда не будет в состоянии представить себе звук или слепорожденный — цвет. Повторяя приведенные выше слова Локка, мы можем сказать, что «ум не может образовать внутри себя ни одной простой идеи». Оригиналы для простых идей должны быть почерпнуты извне. Фантазия, или воображение, суть названия, данные способности воспроизводить копии однажды пережитых впечатлений. Воображение называется репродуктивным, когда эти копии буквальны, и продуктивным (или конструктивным), когда элементы различных первоначальных впечатлений сочетаются вместе и образуют новое целое. Репродуктивные образы со всей их конкретной обстановкой, которая позволяет определить время соответствующего им в прошедшем восприятия или объекта мысли, оживая перед сознанием, являются воспоминанием. Мы только что познакомились с механизмом воспоминаний. Когда образы не относятся ни к какому определенному времени и не представляют вполне точной копии какого-либо прежнего восприятия, мы имеем дело с продуктами воображения в собственном смысле слова.

Живость зрительного воображения у различных людей различна. Наши образы минувшего опыта могут отличаться полнотой и отчетливостью или быть неясны, неточны и неполны. Весьма вероятно, что многие философские разногласия, например разногласие Локка и Беркли по поводу абстрактных идей, находили поддержку в индивидуальных различиях способности воображения, благодаря которым у одних лиц продукты воображения бывают полнее и точнее, у других — бледнее и туманнее. Локк утверждал, что мы обладаем общей идеей треугольника, которая не должна быть ни прямоугольным, ни равносторонним, ни равнобедренным, ни неравносторонним треугольником, но каждым из них вместе и ни одним в частности. Беркли говорил по этому поводу следующее: «Если есть на свете человек, который может образовать в своем уме такую идею треугольника, то спорить с ним совершенно бесполезно, и я не намерен этого делать. Я хочу только, чтобы читатель уяснил себе хорошенько, может ли он представить себе подобную идею или нет».

До самого последнего времени большинство философов предполагали, что существует прототип человеческого ума, на который походят все индивидуальные умы, и что относительно способности воображения можно высказывать положения, применимые равно ко всем людям. Но в настоящее время масса новых психологических данных обнаружила полную несостоятельность этого взгляда. Нет «воображения» — есть «воображения», и их особенности необходимо изучить подробно.

В 1880 г. Гальтон собрал статистические материалы по этому вопросу, что, можно сказать, составило эпоху в описательной психологии, Он обратился к огромному количеству лиц с просьбой описать воспроизведенное представление обстановки, окружавшей их во время завтрака в какое-нибудь утро. Вариации были весьма значительными, и, как это ни странно, оказалось, что в среднем выдающиеся ученые обладают меньшей силой зрительного воспроизведения по сравнению с молодыми, ничем особенно не выдающимися субъектами. (Подробности см.: Гальтон. «Исследование человеческих способностей».)

Я сам в продолжение многих лет собирал от каждого из моих студентов описание силы их зрительного воспроизведения и нашел (наряду с некоторыми курьезными аномалиями) соответствующие случаи для всех, приводимых Гальтоном. Для примера я дам два случая, представляющих крайние типы наибольшей и наименьшей силы зрительного воспроизведения. Авторы этих сообщений — двоюродные братья, внуки выдающегося ученого. Вот что пишет первый из них, обладающий наибольшей силой зрительного воспроизведения: «Картина моего завтрака бывает и смутной, и ясной в моем воображении. Она смутна и тускла, когда я пытаюсь воспроизвести ее с открытыми глазами, направленными на какой-нибудь предмет. Она в высшей степени отчетлива и ярка, когда я представляю ее себе с закрытыми глазами. Все подробности этой картины для меня одновременно ясны, но, когда я направляю внимание на какую-нибудь из них, она представляется мне еще отчетливее. Всего легче я воспроизвожу в памяти цвета; если бы, например, мне нужно было припомнить блюдо, украшенное цветами, я был бы в состоянии точно воспроизвести их красками и т. д. Цвет всего бывшего на утреннем столе представляется чрезвычайно живо. Обширность моих зрительных воспроизведений весьма велика. Я представляю себе все четыре стены моей комнаты и все четыре стены каждой из четырех остальных комнат с такой отчетливостью, что, если бы вы меня спросили, где лежит такая-то вещь, или попросили меня сосчитать стулья и т. п„я тотчас же сделал бы это без малейшего колебания.

Чем более я учу наизусть, тем яснее представляю себе образы прочитанных мною страниц. Перед тем как произносить наизусть одну строчку заученного, я вижу ее и следующие за ней строки, так что могу цитировать их медленно слово за словом, но ум мой так занят созерцанием образа печатных строк, что я совершенно не знаю смысла произносимых мною слов. Когда я впервые заметил в себе такую особенность, то сначала подумал, что это обусловлено несовершенным знанием выученного наизусть. Но в конце концов я убедился, что действительно вижу страницу. Сильнейшим доводом в пользу того, что это так, я думаю, может служить следующий факт: я могу мысленно осматривать страницу и видеть начальные слова каждой строчки и от любого из них могу читать строчку далее. Мне гораздо легче делать это, если начальные слова идут одно под другим по прямой линии, чем если они отступают в сторону. Например:

Etant fait.……

Tous…………………..

A des……………………….

Que fit……………………..

Ceres………………………

Avec……………………….

Un fleur…………………….

Comme………………………

(Лафонтен)

И вот что пишет студент с наименьшей силой зрительного воспроизведения: «Моя сила зрительного воспроизведения, насколько я могу судить, очень слаба по сравнению с окружающими людьми и имеет некоторые особенности. Я представляю себе любое минувшее событие не в виде отчетливых образов, но в виде панорамы, в которой детали как бы просвечивают сквозь густой туман. Закрыв глаза, я не могу представить себе какую-нибудь из деталей, хотя несколько лет тому назад я еще был в состоянии делать это, после чего указанная способность, по-видимому, мало-помалу совершенно исчезла. При самых лживых моих сновидениях, когда грезы представляются мне вполне реальными фактами, я нередко бываю поражен помутнением зрения, и образы фантазии становятся для меня неясными. Попытки представить себе обстановку завтрака не привели меня ни к каким определенным результатам. Все казалось мне туманным. Я даже не могу сказать, что я видел. Я не мог бы назвать число стульев в комнате, если бы не знал случайно, что их десять. Я ничего не вижу в деталях. Всего характернее то, что я даже не могу сказать в точности, что я вижу. Насколько я припоминаю, окраска предметов в воспроизведении бывает та же, что и в восприятии, только сильно полинявшая. Быть может, всего отчетливее я вижу цвет скатерти на столе, и, может быть, был бы в состоянии видеть цвет обоев, если бы помнил его».

Люди, обладающие значительной силой зрительного воспроизведения, с трудом понимают, как могут думать лица, лишенные этой силы. Без сомнения, некоторые не обладают способностью зрительного воспроизведения в сколько-нибудь значительной степени; они не скажут, что видят стол, но скажут, что помнят его и знают, что на нем стояло. Психический материал, из которого состоит это «знание», по-видимому, исключительно названия. Но если при помощи слов «кофе», «ветчина», «булки», «яйца» и т. п. можно так же легко объясняться с кухаркой, платить по счетам и заказывать обед на завтра, как и при помощи зрительной и вкусовой памяти, то нет основания с практической точки зрения считать зрительную память особенным преимуществом.

В сущности, словесная память для большинства житейских целей даже лучше памяти, богатой яркими образами. Важным элементом в мышлении является сочетание терминов в посылках для образования заключения, благодаря чему словесное мышление всего скорее содействует образованию вывода, так как слова (произнесенные вслух или нет — безразлично) — наиболее сподручный материал для процессов мышления. Они не только чрезвычайно легко оживают в памяти, но и с большей легкостью, чем какие-либо другие впечатления опыта. Если бы это не было так, то невозможно было бы объяснить следующее: чем старше люди и чем более они известны в качестве мыслителей, тем более у них утрачена зрительная память, как это, например, нашел Гальтон у членов Королевского ученого общества.

Звуковые образы. Как и сила зрительного воспроизведения, сила звукового воспроизведения у разных лиц бывает весьма различной. Люди с преобладанием звукового воспроизведения были названы Гальтоном audiles. По словам Бинэ, этот тип встречается реже, чем лица со зрительной памятью.

Лица слухового типа воспроизводят объекты мысли в звуках. Чтобы выучить урок, они стараются запомнить не страницу, на которой он записан, а звуки голоса, отвечающего его вслух; они и мыслят, и припоминают ухом. Производя в уме сложение, они повторяют про себя названия чисел и, так сказать, складывают с помощью одних звуков, не помышляя о цифрах. Конструктивное воображение у таких лиц также бывает слуховое. «Когда я пишу комедию, — сказал Легуве Скрибу, — вы ее смотрите, но я ее слушаю. Когда я пишу фразу, я слышу голос произносящего ее. Ваши актеры говорят, жестикулируют перед вашими глазами: вы — зритель, а я — слушатель». — «Совершенно справедливо, — заметил Скриб, — знаете ли вы, где я нахожусь, когда пишу пьесу? В середине партера».

Очевидно, чисто слуховой тип, развивая лишь одну из своих способностей, может довести слуховую память до чудовищных размеров. Так, Моцарт, прослушав всего два раза «Miserere» Сикстинской капеллы, запомнил его наизусть; Бетховен, став глухим, сочинял и мысленно повторял про себя огромные симфонические произведения. В то же время человек, принадлежащий к слуховому типу (так же как человек чисто зрительного типа) подвержен серьезной опасности в случае потери слуховых образов, ибо это для него будет почти равносильно потере умственных способностей.