Чтение онлайн

Что такое инстинкт? Обыкновенно инстинкт определяют как способность действовать целесообразно, но без сознательного предвидения цели и без предварительной выучки производить данное действие. Инстинкты находятся в функциональной связи с нашей организацией. Можно сказать, что каждый орган связан с известным прирожденным приспособлением, необходимым для его применения к делу.

Все действия, называемые нами инстинктивными, можно подвести под общий тип рефлекса; все они вызываются воздействием чувственного раздражения на тело животного на расстоянии или через непосредственное прикосновение. Кошка бежит за мышыо, но обращается в бегство или принимает оборонительное положение при виде собаки, остерегается падать со стен или с деревьев, избегает огня и воды и т. д. не потому, что имеет какие-либо понятия о жизни и смерти, о личности и самосохранении. По всей вероятности, в ее уме не настолько выработались эти понятия, чтобы быть известными руководящими принципами. В каждом отдельном случае кошка руководствуется лишь непосредственными впечатлениями, и руководствуется совершенно непроизвольно. Она уж так организована, что чуть завидит нечто бегущее, называемое мышью, сейчас же должна броситься за этим существом; встретится со страшным лающим животным, называемым собакой, сейчас же должна обратиться в бегство, если собака находится в некотором отдалении, или ощетиниться и выпустить когти, если собака — в нескольких шагах; она должна остерегаться попасть лапой в воду или мордой в огонь. Нервная система кошки представляет предорганизованный комплекс реакций — эти реакции так же механически предопределены, как чихание, и находятся совершенно в таком же отношении к вызывающим их раздражениям, как и это последнее. Хотя физиолог и имеет право рассматривать эти реакции как частный случай простых рефлексов, однако он не должен забывать, что в животном они вызываются определенным чувственным впечатлением, восприятием или образом.

На первый взгляд такая точка зрения должна показаться странной, так как она предполагает заранее заложенным в организацию животного множество приспособлений к тем объектам, среди которых ему предстоит жить. Может ли идти так далеко и быть столь сложным взаимное приспособление организации животного и окружающей обстановки? Неужели каждое существо рождается приспособленным к определенным объектам подобно тому, как ключи бывают приноровлены к замкам? Все это, без сомнения, необходимо допустить. Каждый уголок Вселенной, даже наша кожа и внутренности заполнены живыми существами, органы которых приспособлены к окружающим условиям, к поглощению и перевариванию находящейся там пищи и к самозащите в случае опасности, какая там может встретиться. И тонкость приспособления в строении животного беспредельна. Так же беспредельна приспособленность во взаимных отношениях живых существ.

Старинные сочинения об инстинкте представляют бессодержательный набор слов, потому что их авторы никогда не доходили до этой простой и определенной точки зрения на данный предмет, высказывая в туманных выражениях изумление перед способностями животных к ясновидению и пророческим предчувствиям, далеко превосходящим умственные силы человека, и прославляя благодеяние Бога, сообщившего им такой дар. Но первое благодеяние Бога по отношению к животным заключается в том, что он их одарил нервной системой, и если мы обратим внимание на эго обстоятельство, то окажется, что инстинкт — явление удивительное ровно настолько, насколько удивительны все вообще явления жизни.

Всякий инстинкт есть импульс. Спорить о том, следует ли называть инстинктами такие импульсы, как покраснение, чихание, кашель, улыбка и т. п., значило бы спорить о словах. И там, и тут психологический процесс совершенно тождественный. Шнейдер в высшей степени живо и интересно написанной книге «Der Thierieche Wille» подразделяет импульсы (Friebe) на чувственные, предметные и идейные. Наклонность ежиться от холода есть чувственный импульс; стремление повернуться при виде бегущих и бежать за ними — предметный импульс, связанный с восприятием внешних объектов; стремление искать кров во время ветра и дождя — идейный. Отдельное сложное инстинктивное действие может заключать в себе последовательное пробуждение всех импульсов. Так, голодный лев начинает искать добычу вследствие возникновения в нем образа добычи в связи с желанием овладеть ею; он начинает выслеживать ее, когда до его носа, уха или глаза доходит чувственное впечатление, указывающее на то, что добыча находится на некотором расстоянии; он набрасывается на нее, если она в испуге обращается в бегство или если расстояние от нее очень невелико; он принимается разрывать и пожирать ее, когда его зубы и когти прикасаются к ней. Выискивание, выслеживание, нападение и пожирание соответствуют четырем различного рода комплексам мышечных сокращений, и каждый из этих комплексов вызывается особыми, только ему одному соответствующими раздражениями.

Почему же различные животные производят действия, которые кажутся нам столь странными и возникают, по-видимому, под влиянием столь несоответствующих стимулов? Почему, например, курица обрекает себя на скуку, принимаясь высиживать яйца, по-видимому, в крайне непривлекательном для нее гнезде? Неужели потому, что она обладает пророческим предвидением результатов высиживания? Мы можем дать на это ответ лишь ad hominem — сообразуясь с нашей собственной психикой. Почему мы предпочитаем обыкновенно ложиться на мягкие постели, а не на голый пол? Почему, находясь в комнате, мы из 100 раз 99 норовим быть лицом к середине комнаты, а не к стене? Почему мы предпочитаем порцию баранины с бутылкой шампанского куску твердого сухаря с грязной водой? Почему известная барышня так увлекает собой молодого человека, что для него всё, относящееся к ней, становится дороже всего на свете?

На это можно только сказать, что таковы человеческие влечения и каждое существо имеет свои влечения и без всяких рассуждений руководствуется ими в своих поступках. Можно анализировать влечения с научной точки зрения и найти, что почти все они полезны для данного существа. Но мы следуем им, не имея в виду их полезности, но чувствуя, что это единственный присущий нам от природы образ действия. Из биллиона людей не найдется и одного, который, садясь за обед, принимался бы размышлять о пользе кушаний. Люди едят, потому что пища приятна на вкус и вызывает желание продолжать есть. Если вы кого-нибудь спросите, почему он ест то, что имеет такой именно вкус, а не иной, то он не отнесется к вам как к мудрецу, заслуживающему уважения, а осмеет вас как глупца. Связь между определенными вкусовыми ощущениями и вызываемыми ими действиями представляет нечто само собой понятное (selbstverstandlich), как бы априорный синтез, не нуждающийся в дальнейшем объяснении. Надо, чтобы у человека, по выражению Беркли, зашел ум за разум от излишней учености и тогда он усмотрит в естественнейших процессах нечто странное и станет задаваться вопросом, почему люди производят такие, а не иные инстинктивные действия. Метафизик способен ставить вопросы вроде следующих: «Почему мы улыбаемся, а не хмуримся, когда веселы? Почему мы не можем с толпой говорить так спокойно, как со своим приятелем? Почему именно та, а не другая барышня сводит нас с ума?» Простой смертный может одно только ответить метафизику: «Само собой понятно, отчего мы улыбаемся, отчего наше сердце начинает биться, когда мы обращаемся к толпе, отчего каждый из нас увлекается той, а не другой барышней и видит в ней чудную душу в прелестной телесной оболочке, существо, которое самой природой очевиднейшим образом предназначено быть предметом вечной любви!»

Для животного, производящего известные действия в присутствии известного объекта, инстинкты, по всей вероятности, являются также чем-то непосредственно данным. Для них значение инстинкта так же самоочевидно, как и для нас. Для льва предметом любви служит львица, для медведя — медведица. Наседке должна казаться чудовищной мысль о существах, для которых гнездо куриных яиц не представляет такого драгоценного удобного для сидения предмета, каким оно представляется ей.

Итак, мы можем с уверенностью сказать: как ни странны для нас иногда инстинкты животных, наши инстинкты должны казаться им не менее странными. А отсюда мы можем заключить, что для животного, руководствующегося инстинктом, каждое детальное действие в данном инстинкте понятно само собой и кажется иногда единственно правильным и разумным способом действия. Данный инстинкт мотивируется исключительно самим собой. Что может удержать муху от чувственного возбуждения, связанного с выделением яиц, когда она, наконец, нашла подходящий листок, падаль или кусок навоза, на котором ей кажется всего удобнее положить яйца? Разве процесс кладки яиц не представляется для нее сам по себе в эту минуту необходимым? Разве она думает при этом о будущем своем потомстве и его пропитании?

Инстинкты не всегда бывают слепы и неизменны. Весьма часто высказывают мысль, будто человек отличается от низших животных почти полным отсутствием инстинктов, место которых в нем занимает «разум». Два теоретика, не уяснившие себе толком основных понятий об инстинкте, могли бы поднять по этому поводу совершенно бесплодный спор, мы же, разумеется, не будем спорить о словах там, где факты достаточно ясны. Человек обладает гораздо большим числом импульсов, чем любое из низших животных, и каждый из этих импульсов, взятый сам по себе, так же «слеп», как любой низший инстинкт, но благодаря развитию памяти, рефлексии человек в состоянии сознавать каждый из этих импульсов в отдельности, после того как он однажды испытал их, узнал их результаты и может их предвидеть. При этом условии можно сказать, что импульс совершается нами отчасти по крайней мере ввиду его результатов. Ясно, что всякое инстинктивное действие, будучи раз повторено животным, обладающим памятью, перестает быть «слепым» и должно ровно постольку сопровождаться предвидением цели, к которой оно ведет, поскольку животное ранее могло узнать эту цель.

Насекомое, кладущее яйца в таком месте, где оно никогда не наблюдает вылупления из них потомства, должно всегда «слепо» класть яйца, но курица, выведшая однажды цыплят, едва ли будет сидеть на втором гнезде с яйцами совершенно «слепо», не предвидя появления на свет этих цыплят. Во всяком другом случае, аналогичном данному, у животного должна быть известная степень предвидения результатов, и поскольку предвидение касается желательного или нежелательного результата, постольку оно может способствовать импульсу или задерживать его. Мысль о цыплятах, быть может, побуждает курицу терпеливее высиживать яйца; в то же время воспоминание о благополучном бегстве из мышеловки, возникнув в уме крысы, должно удерживать ее от импульса взять приманку, лежащую в чем-нибудь похожем на мышеловку. Если мальчик видит толстую жабу, в нем (особенно в компании приятелей) легко может возникнуть неудержимый импульс раздавить ее камнем, причем можно предположить, что он совершенно «слепо» повинуется этому импульсу. Но вид умирающей жабы со сложенными лапками может вызвать в нем мысль о жестокости поступка или напомнит мальчику о том, что страдания животных сходны с его собственными. Поэтому, когда при виде другой жабы он снова почувствует соблазн раздавить ее, в его голове возникнет мысль, которая не только удержит его от жестокости, но может вызвать в нем добрые чувства и сделать защитником жабы перед его не столь умудренным опытом приятелем.

Итак, ясно: как бы животное ни было богато одарено от природы инстинктами, конечные результаты его действий могут значительно изменяться, если инстинкты сочетаются с личным опытом, если к импульсам примешивается влияние памяти, ассоциации идей, ожидания. Объект О, вызывающий в животном инстинктивную реакцию А, сам по себе должен иметь результатом именно эту реакцию, но для животного О стало с течением времени знаком, указывающим на близость Р, которое вызывает в животном импульс В, равный А по силе, но совершенно не сходный с ним. Таким образом, при встрече с О в животном происходит борьба за преобладание между непосредственным импульсом А и более отдаленным В. При этом единообразие и роковой характер инстинкта могут быть для наблюдателя столь мало очевидны, что может показаться, будто объект О вовсе не вызывает в данном животном какой-либо инстинктивной реакции. А между тем думать так было бы величайшей ошибкой! Инстинкт, связанный с объектом О, в данном случае налицо, только он из-за осложняющего влияния ассоциационного механизма пришел в столкновение с инстинктом, который связан с объектом Р.

Теперь мы можем убедиться, какие плодотворные выводы позволяет сделать наша простая физиологическая точка зрения на природу инстинкта. Если инстинкт есть простой двигательный импульс, возникающий под влиянием внешнего раздражения и обусловленный некоторой предшествующей в нервных центрах животного рефлекторной дугой, то он, конечно, должен подчиняться тем общим законам, каким следуют нервные дуги. Одна из особенностей их возбуждения — подверженность влиянию других процессов, происходящих в то же время в организме. Безразлично, прирожденны ли эти дуги, образовались ли они самопроизвольно впоследствии или выработались в силу привычки, — во всех этих случаях они вступают во взаимодействие с другими дугами, то одерживая перевес над их влиянием, то уступая последнему и пропуская через себя посторонние токи.