Чтение онлайн

— Как с вами обращаются, господин де Сенеген?

Я прикусил губу. Странный вопрос. К чему он это? Хочет поразить меня добротой душевной, проявить сочувствие, успокоить, а потом прикажет ногти на руках рвать? Или… Что написано в том листе, который он только что прочёл?

— Ну, в сравнении с этими, — я кивнул на Жанов, — неплохо.

— Шутишь никак? Стало быть, жалоб нет.

— Как же нет? Есть. Кормят плохо, содержание не подобающее, опять же кандалы.

— Тюрьма. А ты как хотел, брат мой? Раз уж попал сюда, стало быть, виновен, — он кашлянул. — Но Господь готов простить тех, в кого верит. В тебя он верит, — монах покосился на бумагу. — Я бы сказал, он тебе доверяет. Причём доверяет до такой степени, что готов предоставить монастырского адвоката на предстоящих слушаньях.

Я бы отдал свою вечернюю пайку, лишь бы на минуту заглянуть в ту бумагу. Это моя индульгенция, сомневаться не приходилось. Кто-то в противовес мастеру Батисту защищал меня. Кто? Кто решился на такое? Я мысленно представил всех, кого позволила вспомнить память предыдущего носителя… Пустота. Никого, кто обладал бы достаточной властью. Может быть, друзья отца? Я часто видел их в нашем доме, когда вернулся из университета. Среди них мог оказаться кто-то, кто имеет связи при королевском дворе. Но какова сила этих связей в городе, поддерживающем англичан и бургундцев?

Оба Жана заорали в унисон, заставляя меня вздрогнуть. Глупцы, что ими движет? Палачи всё равно добьются своего и заставят признать вину, пусть даже надуманную. А если не заставят, то запытают до смерти. Взять хотя бы Жиля де Ре, сподвижника Жанны д’Арк. Сейчас он друг и фаворит Карла VII, но пройдёт несколько лет и его обвинят в колдовстве, содомии, убийстве сотен детей, богохульстве, будут пытать, вырвут признание и отправят на костёр. Никто не поверит в обвинения, потому что судить его будут враги, которые сейчас претворяются друзьями. Но тут главное — цель. Сразу после казни судьи раздербанят всё нажитое несчастным Жилем по своим карманам, и уж поверьте, дербанить будет что: три графства, три баронства, куртка замшевая. Три. Куртки…

— Согласен что ли, глухой брат мой? — тронул меня за руку монах.

Я вздрогнул.

— С чем?

— Подпиши.

Он протягивал лист. Это был другой лист, не индульгенция, но… Я ошибся? Меня опять заставляют продать дом в обмен на жизнь? На самом деле нет никаких друзей, нет защитника, я всё надумал, и меня ловко и уверенно подвели к ситуации, когда лучше всё продать и бежать. И хорошо, если продать, а то ведь и бесплатно забрать могут.

Я взял бумагу, пробежался глазами по строчкам. Это был договор на право защиты меня монастырским адвокатом. Ага, есть всё-таки защитник!

Не особо раздумывая, я схватил перо и начертал: Вольгаст де Сенеген. Да будет так.

Меня отвели назад, но не в подвал к Полю и крысам, а на конюшню. Отдельная камера, нары, окошко в клеточку. Не гостиница, конечно, но лучше, чем было. Воздух однозначно чище, да и рожа Квазимоды перед глазами не мелькает. Изменения не коснулись лишь вечерней пайки: всё тот же разваренный горох, луковица, хлеб и пара яблок. Время снова потянулось скучной чередой. Похолодало. На дворе сыпал листьями сентябрь, и пусть дни по-прежнему радовали теплом, по ночам хотелось закутаться во что-нибудь тёплое.

Я ходил по стойлу из угла в угол, поглядывал в окно, прислушивался к крикам из пыточной. Сколько можно держать меня здесь? Три недели прошло! Я провонял, оголодал, оброс, одежда стала невыносимо грязной, тело чешется. Когда начнётся это чёртово предварительное разбирательство? Хорошо, хоть кандалы сняли. Поль обещал, но не сделал, а монах пальцами щёлкнул, и кузнец сам ко мне припёрся. Осталось дождаться суда.

Приходил адвокат. Невысокий, в возрасте, одет прилично. Судя по имени, дворянин, но скорее всего из безземельных, и адвокатская практика для него была единственным средством к существованию. Мы проговорили часа три, я хотел узнать различия между средневековым адвокатом и моей современностью. Этот человечек являлся светским представителем монастыря, защищая его интересы во всех судебных тяжбах, а также был обязан возглавлять монастырское ополчение во время боевых действий. Практика у него была обширная и затрагивала интересы не только монастыря, но и, с позволения аббата, многих цеховых объединений Реймса и частных лиц. Он имел собственную адвокатскую контору, которой владел в качестве наследственного лена, и значит, я оказался прав, решив, что землицы у него шиш. Однако это не мешало ему жить на широкую ногу, он даже похвастался, что ежегодный доход его составляет более пятисот ливров.

Я присвистнул: не хило так живут адвокаты во Франции. Но не зря говорят, что богатые тоже плачут. Когда я начал расспрашивать, что из себя представляет монастырское ополчение, лицо его стало задумчивым. Он пытался дать пояснения, описать тактику предполагаемых действий, виды вооружений, и я понял — это не его. Абсолютно. Сама мысль, что надо идти куда-то воевать, тыкать в кого-то копьём, приводила его в ужас. Глаза начинали бегать, руки трястись. Он хватался за рукоять меча, который носил исключительно ради статуса, и сжимал так, что белели костяшки пальцев. Он не боец, нет — обычный буржуа с дворянскими корнями, предпочитающий крепкий стул в тихой конторе жёсткому седлу на спине боевого коня.

Потом мы обсудили мои проблемы, они казались ему смехотворными. На допросе от меня не требовали признания вины. Во-первых, подвергать дворянина пытке дозволено лишь с разрешения суда, а моё дело ещё не рассматривалось. Меня просто хотели запугать — обычная следственная практика. Подсудимый приходит, смотрит и во всём признаётся. Во-вторых, есть люди, которые не оставят меня в беде, что наглядно продемонстрировал монах-доминиканец, проводивший дознание. Что это за люди, адвокат не сказал, лишь намекнул, что со временем я всё узнаю. Максимум, что мне грозило, штраф, и адвокат пообещал сделать его максимально низким.

На том и расстались.

Вечером к решётке лёгкой тенью скользнула девица. Она вцепилась пальчиками в прутья и зашептала:

— Ты Сенеген?

Симпатичная, удивительно чистая и без охраны.

— Де Сенеген, — без надежды на понимание, поправил её я.

— О, какие мы благородные, — хихикнула она. — Ладно, слушай, де Сенеген, тебе привет от Поля. Он спрашивает, помнишь ли ты ваш договор?

— Ты сама-то кто такая? Не похожа ты на тех, кто от Поля приветы передаёт.

— Ага, — закивала девица, — он предупреждал, что ты недоверчивый. В общем, он всё сделал, а уж ты сам решай, как быть дальше.

И так же легко растворилась в расплывающихся сумерках.

Утром коридор заполнился шумом. Спросонья я не сразу сообразил, что происходит. Подошёл к решётке, выглянул меж прутьев. Там, где был ход на верхние этажи, толпились люди. Много людей. Одни поднимались, другие заходили с улицы. Это не стража и не арестанты, простые горожане. Показалось или нет, мелькнул Гуго, следом пацанёнок. Этот поток лился около часа, баландер успел принести пайку, я её съел, а люди всё шли. Потом из подвала вывели сидельцев, некоторых приходилось нести на руках. Всего человек тридцать. Страж звякнул ключами, открывая замок моей камеры, и коротко бросил:

— Выходи.

В общей колонне я поднялся на верхний этаж. Это был большой зал с галёркой, всё помещение забито народом, люди стояли в проходах, висели на поручнях. Сквозь высокие узкие окна пробивался дневной свет, освещая лица, гобелены на стенах и деревянную трибуну с парой кресел. Перед ними стоял широкий письменный стол, стулья и несколько стражей в полном облаченье. Тут же скрестив руки на груди переминался с ноги на ногу мой знакомый лейтенант.

Под крышей стелился натяжный гул от сотни голосов, осыпаясь на головы людей древней пылью. Нас подвели к длинной лавке и приказали сесть. Я уже понял, что это зал судебных заседаний, и сейчас начнётся разбор дел, но не предварительных, иначе бы не пустили зрителей.