Чтение онлайн

– Ты как здесь?...
– я не заметил, что вернулся Мей, вздрогнул от его голоса, но не позволил себе отвлечься. Смерч был уже так велик, что вобрал в себя тучу целиком. Я ощущал его как часть своего тела - еще более реальную, чем рука или нога. Соседние облака приближались к нему, стремясь влиться в бешеный хоровод, и тогда я потянулся вперед, сужая и удлиняя вращающееся жерло. На самом его конце кружились несколько полюсов с противоположными зарядами. И тут я понял, что делать с линией судьбы Мея. Горловина вихря приблизилась к ней и вобрала в себя. На несколько мгновений нить напряглась, затем потянулась ко мне гораздо быстрее, накручиваясь на воронку, как на веретено. Я понял, что в несколько минут могу сейчас "размотать" весь кокон Мея.

Но тут заряды в горловине смерча сошлись, и молнии ломанным черным узором иссекли линию судьбы. Будто клацнула многозубая пасть рыбы-удильщика, перекусывая все, что попало в захват. Обрубок энергетического тока, извиваясь, словно раненная змея, втянулся в кокон Мея.

Я немного отдохнул, ослабив контроль над вихрем. Он позволил сделать это, будто даже рад был, что ему разрешили жить своей жизнью. Потом медленно расширил воронку - как можно сильней, бросая в нее почти все серые клубы, что меня окружали. Переместил ее основание с уровня груди ко лбу, а подом "надел", будто огромный чулок, на голову, плечи, торс. Лишь однажды все едва не пошло прахом - когда снова столкнулись разнополюсные заряды. Их было много, и они выдали такой сноп молний, что те едва не разорвали ткань смерча. Я почувствовал, что он готов снова рассыпаться на туманные клочья, но сумел удержать его в движении. А еще минут через пять то, что вращалось вокруг меня, уже почти не отличалось от вихря Ираклия.

– Кажется, получилось...

......................................................................

Часов в двенадцать мы с Николаем покинули его квартиру и разошлись в разные стороны. Телефон Мея отключили, видимо, за неуплату, вскоре после моего утреннего звонка. И он отправился звонить родным на переговорный пункт, а заодно платить за телефон и квартиру - судя по цифрам в лежавшей на кухонном столе квитанции, расчеты с коммунальщиками мой друг тоже запустил. Я же пошел в общагу, где обитал Бац. Мей говорил, что они расстались на вокзале - Бац раздумывал, не отправиться ли к отцу, и остался ждать электричку.

Мать Игоря умерла, а бросивший их давным-давно папаша проживал в соседней Адыгее. Бац наведывался туда раз в пару лет - у старика была другая семья, да и отношения как-то не особо ладились. Вот я и решил сходить в общагу - проверить, не передумал ли Игорь ехать. Здесь и произошло то, что дало мне надежду выпутаться из этой истории.

...Общежитовские вахтеры делятся на четыре категории. Первая, мужская - это почти всегда отставные военные. Но они так редки, что я знаю о них лишь понаслышке. Прочие три - исключительно женские. Категория "а" - бородавчатые стервы. Лица этих старух крайне редко выражают что-либо, кроме непреклонности. Такая ни за что не пустит после одиннадцати, каким бы заунывным не был твой речитатив о вечно ломающихся трамваях. Быть может, к их черствым сердцам и можно найти ключик, но только со временем и при искреннем подходе. А откуда, скажите, его взять? Бородавки и прочие санкционированные временем наросты - их опознавательный знак. А, кроме того, прямая спина, кривой рот уголками вниз и окаменелость лица. Увидели такую - не вздумайте задержаться у подружек после одиннадцати. Вернуть оставленный на вахте паспорт будет сложнее, чем агенту Малдеру раздобыть очередные "секретные файлы".

Категория "б" - ни рыба, ни мясо. С кем-то дружат и им прощают мелкие провинности, кого-то не любят и пытаются напакостить. В общем, личности не одиозные и тем более не харизматичные.

В группу "в" попадает самый редкий тип бабушек-божих одуванчиков, которые рады всем студентам, любуются до слез умиления на их полупьяную молодость и все им, дуракам, прощают. Эти войдут в положение, помогут, позволят, откроют дверь общаги в три часа ночи, поверив в любую невероятную историю. Увы, век таких старушек за вахтовым столом недолог. Сострадание и коварная мысль "я сама была такою, дай Бог памяти, сколько лет тому назад" подтачивают их здоровье, и без того слабое от переживаний за детей, внуков и прочую непутевую родню. А беспокойные ночи с этими бесконечными: "Василисочка Ивановначка! Откройте, пожалуйста! У меня мама проездом была в двенадцать часов на вокзале - два месяца не видались, исстрадалось дочкино сердце - не могла не поехать!" И бежит "Василисочка Ивановначка", чуть трясущимися от умиления руками поворачивать ключ в замке, снимать пудовые запоры. Память у нее уже не та, старшекурсники подшучивают над ней, третий месяц кряду рассказывая один и тот же анекдот. И не помнит она, что всего три недели назад мама уже была проездом на вокзале. Только тогда та же самая электричка почему-то пришла на два часа позже, и от заботливой дочки еще сильнее, чем сейчас, пахло спиртным...

А потом в эту крашенную-перекрашенную дверь постучится кто-то еще, и опять прозвучит призыв к "Василисочке..." и история повторится раз десять до самого утра. Будь она из категории "а", спала бы спокойно в своей каморке, успокоенная простой мыслью: если водка замерзает при 24,5 градусах ниже нуля, а студент пил до полуночи, то при температуре минус десять до утра с ним ничего не случится.

Но нашей Василисочке такая мысль не приходит, природа дала ей доброе сердце. Правда, через пару лет работы сердце это недвусмысленно намекнет на то, что оно мягкое, не железное. И то, что студенту хорошо, пенсионеру - смерть. А значит, пора уходить. Со слезами на глазах попрощается она со своими "ребятушками", со слезами придет домой, сокрушаясь, что теперь оторвана от яркой молодой жизни. Но пройдут две спокойные ночи, и теперь уже калачом маковым не заманишь ее на вахту - не то, что копеечной зарплатой.

А студенты еще не раз вспомнят у закрытой двери "свою Василису". И говорить: "Памятник таким ставить надо!"

Но не надо памятников - они статичны, в граните и бронзе легко потерять душевную теплоту, и черты Василис могут стать похожи на черты их бородавчатых товарок. Лучше бы не будить по ночам, проявить побольше чуткости, но кто из нас в двадцать лет страдает ее избытком?

Тетя Люба, дежурившая сегодня на вахте, не относилась ни к стервам, ни к Василисам. Она была из категории "б", но ушлых "б", и дружила со студентами по расчету. Расчет велся шоколадками, которые покупались у старушек на рынке возле общаг, и тем же старушкам возвращались спустя сутки. Тетя Люба страдала легкой формой диабета, и сладкое ей было противопоказано.

Взаимовыгодная торговля поблажками у этой женщины была поставлена на широкую ногу. Доходило до смешного. Годами спекулировавшие у общаг бабули знали в лицо чуть ли не всех студентов. И когда те просили: "Какую-нибудь не очень дорогую шоколадку", - спрашивали: "Любахе на вахту несешь?". Если ответ был положительный, покупателю давался самый залежалый товар, срок годности на который давно истек. Бац рассказывал, что одну шоколадку "Аленку" лично он приносил тете Любе трижды. А его сосед по секции даже пострадал из-за такой вот "разменной монеты". Он не знал, что сегодня тетя Люба сменилась и вместо нее вход в общагу охраняет настоящий монстр. Купил "Ореховый", две плиты, и остался с ними ночью на улице. Прежде чем лезть домой по балконам он выпил пива, закусил "Ореховым", а потом все утро не выходил из секционного туалета...

– Не было твоего Игорька. Вчера с утра появился - я как раз заступала, Галину Аркадьевну подменяла - а с тех пор ни слуху ни духу...
– сообщила мне тетя Люба, когда я спросил ее про Баца, и как-то странно замялась.

В другой раз я не обратил бы внимания, но беспокойство за друга сделало меня более чутким. Женщина выглядела так, будто раздумывает, выложить мне какую-то дополнительную информацию или нет. Я задержался у ее конторки, заговорил о какой-то ерунде, наблюдая, как разрастаются следы сомнения на лице вахтерши.

– Вспомнила я...
– прервала она, наконец, мои рассуждения на тему "до чего дерьмократы страну довели!", - сегодня с утра двое приходили. То ли армяне, то ли чечены... Игоря спрашивали, сказали, что учатся у него. И очень им встретиться надо, зачет сдать.

– Больше ничего не спрашивали?
– я внимательно всматривался в лицо женщины.

– Ничего. Вот те крест!
– ни к месту побожилась она, и это возбудило во мне новые подозрения.

Вполне вероятно, что те двое посулили ей что-то, а, может, и пригрозили. Как говорится, или Верещагин возьмет мзду, или мы дадим ему мзды! Мне хотелось узнать, о чем же она говорила с визитерами.

– А они не спрашивали, где живет родня Игоря, как ее найти?

– Нет, что ты. Да я и не знаю.

Возможно, так оно и было. Но если нет... с Игорем могла случиться беда.

Я изо всех сил пытался уловить хоть что-то на лице тети Любы. Но оно было угодливо-непроницаемым. Я прикрыл глаза, стараясь посмотреть на нее, как недавно смотрел на Мея. Увидеть ее защитный кокон, оглядеть энергетическую структуру. Может, это даст ответ. Ничего не получилось. Нет, линии я увидел, они проступили сквозь обычный мир так быстро, как никогда раньше. Но несомненный прогресс не обрадовал меня, потому что сейчас от моего умения не было проку. Я разглядывал мутные желтоватые токи чужой силы, достаточно мощные, чтобы сделать вывод - на своем месте тетя Люба просидит еще очень долго. Я мог прикоснуться к ним и взять часть из них, но не хотел поддаваться соблазну. А потом меня посетила простая мысль: "В последний месяц у нас с Меем установилась почти телепатическая связь. Я угадывал его желания и мысли, чувствовал, где он сейчас находится. Что если это происходило потому, что я тянул из него силы?"