Чтение онлайн

– А если проиграет, брокер не получит ничего? – задумчиво предположил Macao Яногучи.

Это стоит рассмотреть, мысленно убеждал Джимми японца. Риск крайне невелик. Попытайся, умолял он. Но Джимми не ждал немедленного ответа и не собирался настаивать. Яногучи никогда не скажет «да», пока не достигнет консенсуса по проекту с каждым в ИКА, а может, даже и вне института. Множество людей заинтересованы в искусственном интеллекте. И в этом главная прелесть: чем больше времени займет у японца решение, тем дольше у Джимми будет работа. Если они скажут «да», он будет болтаться тут месяцы, которые понадобятся стервятнику, чтобы склевать его мозги, а затем еще полгода, чтобы провести сравнение. Если он победит программу, то сможет продолжать работать, а если окажется близок к этому, то ИКА, возможно, хотя бы изменит политику и после ИИ-анализов введет тестовый период, что порадует Пегги, поскольку подарит немного времени людям, которые смогут в честном соперничестве победить свои ИИ-копии. А если программа побьет Джимми, то ему, может быть, в самом деле лучше вернуться в школу…

Macao Яногучи вгляделся в открытое, наивное лицо и вдруг рассмеялся.

– Мистер Квинн, – проворчал он благодушно, – а вы, оказывается, коварны.

Джимми вспыхнул, захваченный на месте преступления.

– Тем не менее это интересное предложение, – сказал Яногучи, поднимаясь и провожая Джимми к двери. – Пожалуйста, изложите его письменно.

Кливленд, Огайо: август 2014 – май, 2015

Если бы возвращение из суданского пункта беженцев в Соединенные Штаты не дезориентировало его настолько, Эмилио Сандос значительно лучше справился бы с потрясением от первой встречи с Софией Мендес. Но тогда, из-за шокирующей смены культур и разницы часовых поясов, это шибануло по нему со всей силой, и прошло несколько недель, прежде чем он смог взять под контроль свою реакцию на эту женщину.

Менее чем за двадцать часов Сандос из военной зоны Африканского Рога перебрался в городок университета Джона Кэролла, расположенный в безмятежном месте, по соседству со старыми ухоженными домами, где дети кричали и бегали, беззаботно играя, – смеющиеся и здоровые, не знавшие ни горя, ни отчаяния, ни голода, ни страха. Он сам удивился, насколько поразили его эти дети. Сады тоже его удивили, причем сразу многим: почвой, черной, как кофейная гуща, роскошной сумятицей летнего цветения садов и декоративных растений, расточительным потреблением дождей и плодородием…

Эмилио не отказался бы от нескольких дней отпуска, но все уже было оговорено. На второй день после своего возвращения он должен был встретиться с Софией Мендес в ресторане городка, где подавали турецкий кофе – заправляться которым, как он позже узнал, требовалось ей постоянно. На следующее утро Эмилио пришел в кафе пораньше и сел в глубине зала, откуда мог видеть дверь, молча вслушиваясь в россыпи смеха вокруг, в остроумные, бессодержательные разговоры и заново привыкая к английскому языку. Даже если бы предыдущие три года он не провел в глуши, а до этого более десяти лет не готовил себя к стезе священника, он чувствовал бы себя чужаком среди этих студентов: молодых людей в ярко окрашенных, замысловато плиссированных пиджаках, которые зрительно расширяли плечи и сужали бедра, юных женщин, прелестных, с осиными талиями, в бледных мерцающих тканях, окрашенных в цвета пиона и шербета. Он был очарован их ухоженностью и вниманием к деталям – уложенные волосы, изящная обувь, безупречная косметика. А думал о маленьких могилах в Судане и подавлял раздражение, зная, что это из-за усталости.

Через этот сад притворных восторгов в его суровое настроение целеустремленно вошла София Мендес. Заметив ее и отчего-то зная, что это и есть женщина, которую он ждет, Эмилио вспомнил слова мадридской учительницы танцев, описывавшей, какой ей видится идеальная испанская танцовщица: «Голова вскинута, осанка королевы. Талия высокая, спину держит, несет себя над бедрами, руки suavamente articuladas [8] . Груди, – сказала она с курьезной уместностью, насмешившей его, – словно рога быка, но suave [9] , не rigido [10] ». Мендес несла себя так здорово, что, когда Сандос встал, он с удивлением обнаружил, что София едва ли выше пяти футов. Ее черные волосы были в традиционной манере стянуты на затылке, открывая строгое лицо, а оделась она просто: в красную шелковую блузку и черную юбку. Контраст со студентами, окружавшими их, был разителен.

Вскинув брови, Мендес протянула руку, коротко сжав его кисть, затем оглянулась на толпу, сквозь которую только что прошла.

– Хорошенькие, точно букет свежесрезанных цветов, – заметила она холодно и метко.

Тотчас энергия парней и миловидность девушек показались ему преходящими. Теперь Эмилио смог увидеть, кто из них сильно изменится с возрастом, а кто вскоре располнеет и откажется от своих причуд и мечтаний о славе. И он был поражен, сколь точно эта картинка подходила под его настроение, и удручен как собственной суровостью, так и ее.

Это была единственная светская фраза Мендес за многие месяцы. Они встречались по утрам, три раза в неделю, – ради того, что казалось Сандосу безжалостным допросом. Выяснилось, что он способен выдержать за раз лишь девяносто минут; после этого Эмилио бывал настолько опустошен, что едва мог сосредоточиться на простейшем латинском курсе и аспирантских семинарах по лингвистике, которые ему поручили проводить, пока он находился в университете. Мендес никогда не желала ему доброго утра и не затевала дружеской болтовни. Она просто проскальзывала в кабинку, открывала ноутбук и начинала расспрашивать Сандоса о его действиях при изучении языка, о приемах, которые он использовал, привычках, которые у него сформировались, методах, которые он разработал почти инстинктивно, а заодно и о более строгих академических технологиях, используемых им для анализа и освоения языка – на ходу, в полевых условиях. Когда Эмилио пытался оживить занятия шутками, посторонними темами, смешными историями, Мендес без всякой веселости смотрела на него, пока он не сдавался и не отвечал на вопрос.

Обычная учтивость вызывала у нее откровенную враждебность. Однажды, в самом начале, Эмилио поднялся, когда она села, и на ее первый вопрос ответил тщательно выверенным ироничным поклоном, достойным римского цезаря:

– Доброе утро, сеньорита Мендес. Как себя чувствуете сегодня? Вам нравится погода? Не желаете ли какой-нибудь выпечки к кофе?

Мендес вскинула на него непроницаемые, прищуренные глаза, а он стоял, ожидая от нее легкой раскованности, простого вежливого приветствия.

– Этот тон изысканного испанского идальго неуместен, – сказала она негромко. Выдержав секундную паузу, уронила взгляд на ноутбук. – Давайте продолжим, ладно?

Потребовалось не так много подобных эпизодов, чтобы изгнать из его сознания юнговское представление о Мендес как об идеальной испанской женщине. К концу месяца Эмилио смог воспринимать ее как обычный персонаж и пытался понять, что она из себя представляет. Наверняка первым языком Мендес был не английский. Ее грамматика слишком правильна, согласные звуки чуть глуховаты, а шипящие – слегка затянуты. Несмотря на имя и внешность, акцент у Софии был не испанский. И не греческий. Ни французский, ни итальянский, ни любой другой, какой Эмилио смог бы распознать. Ее целеустремленность он объяснял тем, что у Мендес сдельная оплата: чем быстрее работает, тем больше получает. Это предположение вроде бы подтвердилось, когда однажды она отчитала его за опоздание.

– Доктор Сандос, – сказала Мендес. Она никогда не называла его «отцом». – Ваше руководство платит за этот анализ большие деньги. Вы находите забавным тратить их средства и мое время?

Единственный случай, когда она сказала что-то о себе, произошел ближе к концу занятия, которое смутило Эмилио настолько, что даже снилось ему однажды, после чего он проснулся, ежась от воспоминаний.

– Иногда, – сообщил он Софии, наклонившись вперед через стол и не сознавая, как это может прозвучать, – я начинаю с песен. Они служат для меня чем-то вроде скелета грамматики, на которую нужно нарастить плоть. Песни желания – для будущего времени; песни сожаления – для прошедшего времени; песни любви – для настоящего.

Услышав собственные слова, Эмилио покраснел, чем усугубил ситуацию, но Мендес не оскорбилась; на самом деле она словно бы не заметила ничего, что можно неверно истолковать. Вместо этого София, похоже, поразилась совпадению и посмотрела в окно, чуть приоткрыв рот.

– Как интересно, – сказала она, будто все, что Сандос говорил до сих пор, не являлось таковым, и задумчиво продолжила: – Я делаю то же самое. Вы замечали, что в колыбельных почти всегда преобладают глаголы повелительного наклонения? А затем этот момент прошел, за что Эмилио Сандос возблагодарил Бога.