Чтение онлайн

– В этом не было ничего дурного! Ты вправе осуждать меня, потому что я заигрывала с тобой. Это - мой грех, но тем тяжелей наказание. Мне нужна была помощь. Алисия хотела возвратиться в Боготу с доном Рафаэлем, и я поддалась искушению. Но только и всего! Никогда, никогда я не изменяла Фиделю!

– О, если б заговорил призрак капитана!..

– Не напоминай мне о нем! Он дорого поплатился за свою наглость! Если хочешь знать подробности, спроси у Фиделя, но не напоминай мне о капитане. Я так много выстрадала! Подумай только, чего мне стоило убить его, когда он посягнул на мою честь! Видеть, как Фидель бросается на него, чтобы спасти меня, защитить меня! А потом - какая пытка чувствовать, что муж грустит, разлюбил, раскаивается, оставляет меня одну в Мапорите по целым дням и неделям, чтобы не встречаться со мной, не подавать мне руки, слышать, как он повторяет, что хотел бы уехать далеко, в другие страны, где никто не знает нашего прошлого, где не надо быть пеоном и рисковать жизнью, гоняясь в степи за быками. В это время появился Баррера. Фидель не возражал против моих встреч с ним; словно желая от меня избавиться, он то обещал поехать вместе со мной, то грозил остаться в Мапорите. И так он вел себя до той минуты, когда Баррера принудил меня к отъезду, потребовав плату за свои подарки; мне нечем было заплатить, а он угрожал мне, что все откроет мужу! Вот из-за чего происходили свидания!

– И ты хотела расплатиться с ним Алисией?

– Подумай, что ты говоришь! Как ты можешь бросать мне такое грязное обвинение? Я отдала Баррере все, что у меня было: драгоценности, серьги и даже хотела продать швейную машину. После этого Баррера начал говорить мне, что ты богат, что я должна попросить у тебя денег взаймы. Алисия слышала, как я плачу по ночам, и она предложила мне переговорить с Баррерой и попросить его уменьшить сумму платежа. Однажды ты ударил меня и хотел убить нас с Алисией. Потом ты уехал к Кларите, а Баррера заявился и посоветовал, не дожидаясь Франко, бежать, потому что, когда он вернется, ты наговоришь ему всяких гадостей и он изобьет меня до полусмерти! И мы убежали: Алисия - от тебя, а я - от Фиделя. Мы отправились одни куда глаза глядят - зарабатывать свой хлеб на Вичаде! Любовь - как ветер, куда захочет, туда и дует. Зря я тебе это сказала. Ты мне нравился, а Алисия хотела возвратиться в Боготу... Но сам видишь, какой это был безжалостный, какой ужасный ветер: он налетел на нас и разогнал, как пыль, в разные стороны, далеко от родины; и любви.

Несчастная женщина расплакалась, и неизмеримая нежность наполнила мою грудь:

– Грисельда, Грисельда! Где Алисия?

– После стычки с Баррерой меня отделили от нее и продали турчанке. Она, должно быть, сейчас на Ягуанари. К счастью, я научила ее, как вести себя. Я не оставляла ее в течение всего пути; если мы сходили с плота, то сходили вместе; если спали на берегу, то спали, прижавшись друг к другу, под одним одеялом. Баррера вел себя грубо, но не осмеливался приставать к ней. Однажды в лодке он откупорил бутылку и хотел напоить нас. Мы ничего не принимали от него, и он приказал гребцам вышвырнуть меня за борт, а сам хотел изнасиловать Алисию, но она разбила бутылку и одним ударом оставила на лице этой гадины восемь порезов.

Пока Грисельда рассказывала это, я обломал свои ногти о стол; мне казалось, что пальцы мои - кинжалы. Именно тогда я заметил, что правая рука у меня потеряла чувствительность. Восемь порезов! Восемь порезов! Пылающим взором я искал негодяя Барреру в комнате, чтобы расправиться с ним, чтобы искусать его, чтобы загрызть его...

Грисельда умоляла меня:

– Успокойся, успокойся! Едем за ней на Ягуанари!

Она - честная женщина! Я могу поклясться, что ее не продали; теперь она уже не годится для работы: она беременна!

При этих словах я потерял представление о том, что делаю. Как далекое эхо, достигал моих ушей голос мадонны:

– Едем, едем! Фидель и Рыжий встретились мне сегодня утром, они на барже! Мы помирились!

Судя по всему, я тревожно застонал; в дверях появились Рамиро и мадонна.

– Что случилось? Что случилось?

Грисельда, видя, что я не двигаюсь с места, твердила:

– Едем, едем! Гребцы говорят, что нас может застать Кайенец!

Сораида, грубо покрикивая на свою рабыню, принялась хлопотливо собирать вещи. Рамиро растерянно подошел ко мне и пощупал пульс. Женщины возились, связывая узлы, и вскоре мадонна спросила меня, выглядывая из-под широких полей шляпы:

– Ты возьмешь что-нибудь с собой?

С трудом указывая на развернутую на столе книгу, где я записал эту бессвязную, дикую повесть, - книгу, над листками которой дрожала моя рука, - я едва сумел пробормотать:

– Это! Это!

И Грисельда унесла книгу.

– Скажи, ты подвел счета, о которых я тебя просила? Не упустил ничего? Я покажу их сеньору консулу! Ты видишь - Баррера остался мне должен. Он обманул меня, подсунул поддельные драгоценности. Отдай мне на сохранение деньги, если они у тебя остались! Подпиши мне вексель! Что тебе сказала эта женщина? Едем, мне страшно!

Рамиро крикнул, указывая на дверь:

– Кабан проснулся, он на террасе!

Я не в состоянии описать то, что испытал в эти мгновения: то мне казалось, что я уже умер, то, что я еще жив. Теперь для меня ясно, что только в области сердца и в левом боку теплилась жизнь, остальное же тело не принадлежало мне; ноги, руки, пальцы - все онемело, все было посторонним, странным, ненужным; все это одновременно отсутствовало и присутствовало, причиняя мне невыразимое неудобство, какое может чувствовать разве только дерево, на живом стволе которого еще держится сухая ветвь. Но мозг четко выполнял свои функции. Я думал. Что это - галлюцинация? Нет! Симптомы нового каталептического сна? Тоже нет. Я говорил, говорил, я слышал свой голос, и меня слышали; но мне казалось, что меня закопали в землю и по моей ноге, опухшей и бесформенной, поднимается, как по корням пальмы, горячий, мгновенно застывающий сок. Я хотел двинуться, но земля не выпускала меня. Я испустил крик ужаса. Я покачнулся. Я упал.

Рамиро, наклонившись надо мной, воскликнул:

– Дай, я пущу тебе кровь!

– Удар! Удар!
– повторял я в отчаянии.

– Нет! Первый приступ бери-бери!

Я проплакал все утро в обществе Рамиро, который молча сидел рядом со мной в гамаке. Свежее дыхание зари восстанавливало мои силы, и жар покинул меня, выйдя через ранку, проделанную в руке ланцетом. Я попробовал пойти, но парализованная нога волочилась за мной, нарушая равновесие тела; будучи в действительности тяжелой, мне она казалась легче пера.

Теперь я понимал, почему некоторые гомеро при первых симптомах бери-бери, обезумев, вырываются из рук товарищей, отрубают топором нечувствительную ступню и бегут, истекая кровью, в барак, где и умирают от гангрены.

– Я никому не позволю уехать отсюда, - повторял Кабан в соседнем бараке, споря с мадонной.- Я пьян, но я во всем отдаю себе отчет. Я вам еще покажу!

– Слышишь? Рискованно думать о побеге, - сказал мне Рамиро.
– Я по крайней мере не решусь на него.

– Как, ты думаешь остаться здесь, где твоя робость кует тебе цепи?

– Робость и рассудительность - как раз то, чего тебе не хватает. Можешь прибавить еще другие причины: неудачи, разочарования.

– Но разве тебя не воодушевляет мысль о свободе?

– Этой мысли недостаточно, чтобы сделать меня счастливым. Вернуться в город пришибленным судьбою, нищим, больным? Тот, кто покинул родные пенаты в поисках богатства, не должен возвращаться к ним и просить милостыню. Здесь по крайней мере никто не знает о моих злоключениях, и нищета принимает вид добровольного отречения. Уходи один. Жизнь замесила нас из разного теста. Нам не по дороге. Если ты когда-нибудь увидишь моих родителей, не говори им, где я. Пусть забвение падет на того, кто сам их никогда не забудет!

Я заплакал, услышав эти слова; Рамиро прощался с своей мечтой и молодостью. И все ради любви к той Марине, чье нежное имя судьба написала между двух слов:

"Всегда и никогда!"

– О чем они спорят?
– спросил я Рамиро, когда он вернулся на следующее утро.

– Из-за каучука на складе. Кабан утверждает, что недостает полутораста арроб 1. [1 Арроба - равна 11,5 кг.] Он говорит, будто их украли и погрузили без его разрешения. Мадонна обещает, что ты возьмешь ответственность на себя.