Чтение онлайн

— Тише! — крикнула какая-то женщина.

Но зал никак не мог угомониться. Комарек видел перед собою море лиц, но, как только успокоился, стал различать отдельных людей. Теперь он видел и настороженные, и сомневающиеся лица, и потерявшие всякую надежду, и простоватые, и озлобленные, и открыто враждебные, и хитренько ухмыляющиеся… У входа в зал он приметил собравшихся вместе крепких хозяев, узнал Эдмунда Киткевитца. Но среди всех этих лиц выделялось одно: выражая горячее нетерпение, оно как бы светилось. И над ним — черный козырек советской солдатской фуражки. «И даже если ты будешь говорить только для одного этого мальчонки, — думал Комарек, — даже для него одного…» Он твердо решил говорить так, как советовал ему Генрих. Да, да, и ради него одного! Он начал:

— Товарищи и уважаемые друзья!

— Лучше скажи, когда хлеб давать будут! — послышался голос из группки, толпившейся у входа.

— Да, да, когда хлеб будет? — слышалось со всех сторон.

— Тише! — снова раздался тот же женский голос.

Комарек поднял руку, как бы успокаивая, но в зале поднялся еще больший шум.

Тогда встала фрау Пувалевски. Ее могучая фигура возвышалась над сидевшими женщинами подобно статуе. Все смотрели на нее и слушали, как она своим грубоватым голосом переругивается с хозяевами у входа в зал. А тех поначалу даже оторопь взяла.

— У тебя же есть чего жрать, — говорила фрау Пувалевски, — вот и заткнись! — Она повернулась и села.

— Товарищи и уважаемые друзья! — снова начал Комарек. — Теперь, когда отгремели пушки войны…

Тихо стало в зале, и Комарек услышал свой собственный голос, показавшийся ему чужим. Слова лились сами собой, они были ясными и убедительными. Никогда в жизни он не говорил таких слов. Порой он подыскивал их, возникала пауза, и снова речь лилась, как бы сама собой. Случайно взгляд его остановился на Генрихе, который так и сидел не снимая фуражки и радостно кивал ему.

Несколько поздней кто-то из ребятишек крикнул снаружи в открытое окно:

— Пекарь хлеб испек!

Крикнул он только один раз, но сразу радостное возбуждение прокатилось по скамьям. Люди стали подниматься с мест, устремляясь к выходу. Последним из зала вышел Матулла с женой.

— Хорошо вы все сказали! — с такими словами Генрих подошел к Комареку.

Вместе они зашагали в бургомистерскую.

— Я ж пекарю наказывал, чтобы подождал с раздачей.

— А я и не знал, дедушка Комарек, что вы все время про фрау Пувалевски будете говорить.

— Надо нам повторить это собрание, — заметил Комарек. — Я же ничего про поставки не сказал. Стало быть, считаешь, что я…

— Очень у вас боевой доклад получился, — сказал Генрих и стал перечислять места, особенно ему понравившиеся. — А когда вы рассказывали, как мы Бальдура хоронили, даже эти у дверей перестали разговаривать и сапогами шаркать.

Они шли тропой между кустами сирени, и мальчик с энтузиазмом говорил о выступлении дедушки Комарека.

— По-настоящему боевой доклад получился! — все повторял он.

Время от времени Генрих возьмет да пройдется, как бы случайно, неподалеку от пекарни. И, как правило, уже в сумерки. При этом он старается даже не смотреть на ребят. Но как-то, проходя, он услышал голос Сабины. Тогда он повернул и еще раз прошелся мимо дома пекаря. Да, это была она, девочка с такими большими глазами. Но тут же он испугался: нет, не она это! Совсем волос нет! Голова как у галки… Она! Вон несется на своих тоненьких ножках… и никак не может решиться, куда бежать прятаться. Вдруг побежала за ригу.

Петрус стоял у кирпичной стены и барабанил стишок.

— Иду! — крикнул он, но, увидев Генриха, остановился и стал его поджидать. — Давай буханку хлеба, тогда можешь с нами играть.

— Буханку? А где я ее возьму, Петрус?

— Тогда проваливай! — сказал Петрус, повернувшись к играющим.

— Погоди! Может, я завтра… — сказал Генрих. — Может, я завтра принесу.

— Проваливай!

— Правда принесу!

Петрус задумался.

— Да ты и стиха не знаешь.

— Знаю, Петрус. До самого конца знаю.

— Но чтоб буханка была! Понял? Не принесешь…

— Обязательно принесу. Обещаю тебе, Петрус.

Нет, этого даже невозможно постигнуть! Генрих бегал, кричал, смеялся, носился как угорелый вместе со всеми ребятами. Даже нарочно дал себя поймать. И вот он уже стоит у кирпичной стены и тараторит выручалочку:

— Иду! Иду! — крикнул Генрих и побежал.

Он заглядывал туда и сюда, словно не подозревая, кто где прячется. Совсем близко подходил и отворачивался: пусть, мол, у них поджилки трясутся.

— Правда, Лузар, я бы ни за что не догадался, что ты в бочке сидишь! — И снова Генрих стоит лицом к кирпичной стене и тараторит, как это делают все ребята, выручальный стишок.

А ведь никто не может сказать, что ты подглядываешь! Для этого надо только чуть-чуть развести пальцы, и сразу в щелочки станет видно, даже как летучие мыши проносятся над крышами. И ребят всех видно. И лягушки квакают, и кузнечики стрекочут, и где-то вдали лает собака… Эта девчонка с большими глазами второй раз прячется вместе с Петрусом!

В один из заходов Генрих побежал сразу же за Сабиной. Он мог бы и обогнать ее — ножки-то у нее после болезни слабенькие, будто стебельки. Он бежал и слышал, как она задыхалась, и все же позволил ей выручиться. Потом преспокойненько отправился к месту, где лежали одна на другой несколько борон.

— Выходи, Фидлер Лут, вижу тебя! — крикнул он и побежал к стене.

Но все это время он думал о том, куда он спрячется вместе с Сабиной.

— Сабина! — позвал он не очень громко. — Сюда, Сабина! — И тут же услышал, что она бежит за ним.

Да, это была, пожалуй, самая надежная прятка — в садике у Штифелькнехта. Под навесом за сараем для коз.

Они сидели на корточках. Луна заглядывала сюда, и Сабину можно было хорошо разглядеть… «До чего же она худая, — думал он. — Боже мой, до чего ж худая! И почему у нее такие большие глаза? А как трудно сейчас что-нибудь сказать!»

— Сейчас многие болеют тифом, — сказал Генрих в конце концов. Ну, а на большее у него уже духу не хватило.

— Вдруг хозяин выйдет? — сказала девочка.