Чтение онлайн

Я повернулась и увидела, что он ищет очки, которые, к счастью, не разбились и лежали рядом с ним; я видела, что выбила ему несколько зубов, что он сидит на асфальте, выплёвывая кровь изо рта, и материт меня, угрожая убить, что я обычная сучка, которая притворяется, что не хочет… а те на палубе туристического автобуса, который сейчас остановился рядом с ним, скандировали: встань и трахни, трахни, трахни её!

И вдруг покой. Мы свернули направо за угол. Забежали в какой-то двор, потому что была опасность, что тот чокнутый пойдёт за нами, чтобы свести счёты. И пока испуганный Филипп писал под кустом, Лела выглянула из ворот на улицу, чтобы убедиться, что датчанин снова сел в автобус, и сказала мне:

— Вот ты влипла, теперь тебе нельзя выходить из дома, пока эти не уедут из города.

На это я воскликнула:

— Что, мне не надо было защищаться?!

— Ещё пара секунд, и он бы вернулся в автобус!

— Нет, такие от своих желаний не отказываются. К тому же я уверена, что, если им не давать отпор, они будут наглеть всё больше и больше. Им не нужно, чтобы им потворствовали, они хотят взять желаемое силой. Если лишить их возможности проявлять насилие, если сдаться им, они становятся ещё более агрессивными и могут даже убить. Я знаю, что говорю, ведь я была проституткой целых 365 дней, я, а не ты, Лела.

Услышав слово «проститутка», Филипп перестал писать и внимательно посмотрел на меня. Боже, неужели этот ребенок всё понял?! Какой ужасный день!

ЛЕЛА

Когда мы вернулись домой, я предложила ей виски. Она выпила двойную порцию. А потом заснула. И даже не стала обедать. И я, и она, когда с нами случалось что-нибудь плохое, засыпали. Мы называли это «сном протеста против происходящего в мире».

Я решила закончить главу про посвящения. Работала до 6 вечера; Аня всё время спала. Филипп играл в компьютер в своей комнате. От усталости я заснула раньше, чем проснулась Аня.

АНЯ

Не знаю, как сказать Леле: она права насчет параллельных вселенных. Эта девушка, Нина, уже мертва, но не знает этого. То, что я увидела сегодня ночью, когда проснулась, подтверждает это: то, что она сыграла как актриса в одной вселенной, произойдёт и в другой. Похоже, эти вселенные связаны волшебным образом: в одной тебя бьют, в другой у тебя болит голова.

Совершенно случайно я посмотрела в окно и увидела: Нина целует своего красавца-актёра; он стоит перед ней с чемоданом в руке. Наверное, собирается на долгие съёмки, потому что чемодан у него просто огромный.

Потом я лежала и смотрела в одну точку на потолке, думая о смысле своего приезда сюда. Лела лежит на диване, наверное, она поздно заснула и до сих пор спит; мне неловко заходить в гостиную. Около 10 часов вечера я встала и снова посмотрела в окно; не верю своим глазам: режиссёр, тот бородач из группы киношников, снимавшей эпизод на кладбище, поставил Нину на пол, как собаку, и трахает её, пристроившись сзади. Трехслойный стеклопакет не пропускает звуки, но выражение её лица показывает, что ей больно и что на этот раз речь идёт не о насосе, разбрызгивающем ненастоящую кровь, а о великолепном фаллосе. Его яйца болтались, как пустые винные мехи после римской оргии; они шлёпают её снизу и, наверное, ещё больше сводят с ума. И я думаю, что могила, которую мы видели на съёмочной площадке — это всего лишь знак предупреждения, заброшенный в эту вселенную из той, в которой она уже убита своим артистом. А если Нико зайдёт сейчас домой, если забыл что-нибудь, то Нине, наверное, придётся искать третью вселенную. Хотя по выражению лица заметно, что она и так уже на седьмом небе от счастья.

Твоя свадьба была назначена на 14.00. Так вот, знай: в 11.11 я украшала твоё свадебное платье, лежавшее на кровати, пёстрыми цветами и кружевом. Он, твой будущий муж, вошёл и сказал мне: «А тебе когда-нибудь говорили, что ты красивая?» Я просто оторопела. Он не стал ждать ответа. Повалил меня на твоё свадебное платье. И случилось это. Ты должна знать, что я сама не понимаю, почему я позволила ему это сделать, Лела, но как бы то ни было, я отдалась ему без сопротивления, и я согрешила. Когда всё закончилось, было 11.22. Одиннадцать минут предательства.

Против одиннадцатилетней дружбы. Вот почему я приехала. Я хочу, чтобы ты знала, я больше не могу. Я раскаиваюсь.

Я пишу это в её дневнике и закрываю его. Смотрю на неё: она с блаженным видом спит на диване. Потом я иду в комнату, одеваюсь и наношу такой макияж, как будто меня собираются похоронить: так я и чувствую себя, мне стало легче, как будто я умерла. Через десять минут я выхожу. Несмотря на чувство, которое говорит мне «ты умерла, Аня», я всё равно подаю признаки жизни: в низу живота растекается сладкое вино от того, что я увидела в окне. Это правда, что Эрос и Танатос — две стороны одной медали. Я вхожу в гостиную: Лелы нет, наверное она перебралась в свою комнату, чтобы спать дальше; она и раньше иногда спала с обеда до утра. Но что-то изменилось в обстановке; я гляжу на стол и понимаю, что именно нарушает гармонию. Я оставила дневник на левой стороне стола. Теперь он справа, а ручка на полу.

Открываю дневник и читаю написанное её почерком:

Конечно, я не знала. Мне бы и в голову не пришло, что ты можешь так поступить со мной. Но мне стало легче, потому что теперь есть ответ на вопрос, который висел все эти годы между тобой и мной и который сводился к тому, что я всегда сомневалась в твоей верности. И вот почему: в церкви моё свадебное платье пахло моими духами, Аня, а я не прыскала платье духами; ты пользовалась такими же, как и я, потому что ты всегда была моей копией: портретом, который хотел быть правдивее оригинала. Сомнение грызло меня по ночам, но я подавила его. Мне и думать не хотелось, что ты лежала на моём подвенечном платье, мой белый ангел невинности, со своими духами; большинство людей не хотят верить в то, что им преподносят как возможную и очевидную истину. Я, например, не хочу верить, что ночное небо на самом деле не похоже на то, что у нас перед глазами; половина звёзд на небе погасли уже тысячи лет назад, но мы этого не знаем, потому что сейчас видим свет тысячелетней давности; мы не видим звёзд, которые появились относительно недавно, потому что их свет ещё не дошёл до нас…

То, что ты сделала, не задевает меня; это просто спаривание. А вчера у моего графитного возлюбленного в «Паренезах и максимах» Шопенгауэра я нашла подчёркнутую фразу, которую подчеркнула бы и я тоже: боль не от брошенного камня, а от намерения. Почему, Аня? Почему мы каждый день убиваем и распинаем Спасителя? Не потому ли, что он был свидетелем наших слабостей и грехов, и потому должен умереть, мы не хотим, чтобы кто-то смотрел на нас, потому что, когда нас никто не видит, нам позволено всё? Почему ты подняла руку (не на меня) на Него, Аня? Можешь не отвечать: человек существо, неспособное к верности. Любовь без верности — просто похоть. Напомню: когда мы были школьницами, то задавались вопросом, что заставляет электрон вращаться вокруг протона веками, эпохами, не покидая его? Ты сказала «любовь», я сказала «верность». Я утверждала, что верность предшествует любви, ты утверждала, что сначала должна появиться любовь, а потом уже верность. Но способен любить только тот, кто изначально верен; причём сначала себе; без верности себе нет верности другим. Верность — это то, что делает человека невинным. Верность — это чистая невинность, основная составляющая ребёнка. Кто любит без верности, тот постоянно будет терять невинность и сгорит, ослеплённый страстью, лелея иллюзию, что он любил. Такая любовь сведётся к одной лишь голой сексуальности, а сексуальность есть не что иное, как совесть, беллетризация утраченной невинности, детской верности.

Я закрываю дневник. Нахожу бутылку и иду в комнату, как узник, знающий, что грешен, идёт в свою камеру. И наливаю немало.

Меня мучает вот что: я распяла её, мою Спасительницу. Это правда. И другой правды нет.

Пока пью, думаю: чтобы понять те мои предательские иудины 11 минут, надо знать, что до того, как она приехала в наш городок, я была совершенно одинока: я отличалась от всех не только красотой, но и интеллектом, двумя вещами, за которые люди наказывают смертью, если у них самих этого нет. Главное, чтобы не было свидетелей. Особенно часто это случается в провинции, хотя провинция — это не территория, а состояние души. После того, как она приехала, я почувствовала себя защищённой: она протянула мне руку, я была уже не одна, и на самом деле мы обе были как сверхъестественные существа, слетевшие с небес в мир земной грязи.

Но я быстро поняла, что наши отношения возможны только как преклонение человека перед Богом; я её обожала, потому что она была всем, чем я не была, но хотела быть. Нам было по 15 лет, возраст, когда девочки ещё ничего не знают, но у них есть странное интуитивное понимание всей жизни целиком, так что каждый день они собирают по кусочку большого пазла. Если я приносила по одной части этой головоломки, она всегда приносила по три. К тому же у меня были слишком толстые бедра, чуть широковатый зад, а она была сложена как античная статуя. У неё я научилась ухаживать за своим телом, которое действительно стало лучше после её появления: Лела познакомила меня с миром спорта и гимнастики. Она показала мне, как правильно питаться, как получать удовольствие от еды, как вести себя за столом и как честно и достойно (её слова) обращаться со столовыми приборами. У неё дома я в первый раз попробовала бифштекс; я даже не знала, что это такое, хотя часто слышала это слово в кино. Она посвятила меня в тайны духа. У неё я пригубила свой первый бокал вина, у неё слушала Моцарта, у неё я впервые услышала «Carmina burana» Карла Орфа и «Болеро» Равеля. Каждое посещение их дома было подобно вхождению в некий храм неведомой религии: все предметы там были неизвестны, особенно те, что принадлежали её отцу, дяде Милану, который очень полюбил меня и принял почти как родную дочь: там, например, была трубка, которая меня необыкновенно привлекала, я прикасалась к ней, как будто это была дарохранительница, средоточие самых волшебных чудес. Лела над этим смеялась, но часто говорила, увеличивая мою зачарованность, что она — порождение этой трубки, и мне казалось, что её присутствие так дурманит меня именно потому, что она родилась из каждений, что она богиня дыма. И действительно, дядя Милан иногда, вернувшись из казармы, раскуривал эту трубку, тогда передо мной проплывали лилово-серые кольца, а лиловое для меня всегда будет пахнуть корицей и Лелой, потому что дядя Милан курил табак с какими-то добавками, ароматный, не такой, как папин самосад, которым провонял весь дом и из-за которого я за эти четыре года ни разу не пригласила Лелу к себе домой, потому что мне было стыдно. И вот этот человек, в мундире с золотыми листьями и звёздами на погонах, был в моих глазах богом, отцом богини, которая учила и защищала меня, из рук которой я получала и телесную, и духовную пищу. Этот дядя Милан с его мудростью, с уважением, которое он быстро приобрёл в городе, и с его генеральским чином был Отцом, тогда как мой батя был просто батей, обыкновенным ремесленником в маленьком городке; несмотря на всё это, дядя Милан очень уважал моего отца и часто сидел с ним в самой прокуренной пивной города, возле рынка. «Генеральская дочка», как все её с благоговением называли, научила меня, что надо читать: она дарила мне книги с посвящениями, которые я и сегодня храню на почётном месте в моей тщательно подобранной библиотеке, состоящей в основном из книг по моей профессии: Фрейд, Фромм, Адлер, Лакан. Если бы не она, я бы не знала, что существуют «Маленький принц» Экзюпери, «Чайка по имени Джонатан Ливингстон» Баха, позже не узнала бы про Достоевского, Камю, Маркеса, Гоголя, Теннесси Уильямса, Фолкнера, Борхеса, Стейнбека, Чехова. Впоследствии она повлияла и на мой выбор профессии: после того, как я прожила год жизни с алкоголем, наркотиками и туризмом по чужим постелям (её слова, когда она меня смешала с дерьмом), она настояла на том, чтобы я поступила на факультет психологи со специализацией по антропологии; я говорила ей, что хотела бы стать психиатром, но она сказала, что для этого уже слишком поздно, что, чтобы стать психиатром, нужно минимум семь лет изучать медицину, и убедила меня, что на самом деле работать психологом не менее важно, чем психиатром. Она показала мне книгу Фрейда, на обложке которой было написано: «Зигмунд Фрейд, отец глубинной психологии…» Там не было сказано, что он психиатр, только что он глубинный психолог, и тогда я решила сама стать психологом, но глубинным, хотя я и не представляла себе, что это значит. Фраза на обложке перевесила, потому что Лела и прежде воспитывала меня в духе глубинной философии: лучше прочесть одну книгу вглубь, чем сотню поверхностно, вширь. Она учила и воспитывала меня в духе того, что она называла «философией максимального минимализма», сводившейся вкратце к фразе: «Даже если ты делаешь самое маленькое дело, даже если ты дворник, подметающий улицу, будь лучшим и делай свою работу лучше всех, как будто ты чемпион мира по теннису». Только потом, когда Лела исчезла из моей жизни, я поняла, что это была философия её отца, философия честного солдата: хотя в армии то, что позволено генералу, не позволено капралу, и капрал, и генерал должны отлично выполнять свою работу; между хорошим капралом и хорошим генералом нет разницы в совершенстве, а только в объёме поставленных перед ними задач. Количество разное, но качество должно быть одинаковым.