Чтение онлайн

Покуда шли переговоры, Анна с детским любопытством разглядывала посланника. Он не был похож ни на ганзейцев, ни на конторщиков, ни на господ из любекской ратуши, ни на английских моряков, ни на торговцев перцем из Голландии, у которых она покупала на пристани пряности и всякую мелочь, – ни на кого, ей знакомого. В каждом его жесте просвечивала галантность. Он легко переходил с одного языка на другой. Даже тогда, когда Лоренцо говорил на незнакомом Анне наречии, слова звучали дивной песней, кружили голову, заставляли весело улыбаться. Никогда еще не встречала она подобного кавалера. Хотелось, чтобы он приблизился и поцеловал ее, как брат сестру. Он этого не сделал.

В конце июня их обвенчали в Бергене в церкви Святой Марии. Прощай, скучная монастырская келья! Замужество – что-то вроде романтического приключения. До чего ж интересно! Так она тогда думала. Бергенский епископ собственноручно отпер подвал обители, в котором хранилось приданое. Сосуды в присутствии бургомистра и отряда гвардейцев погрузили на корабль. В день святого Иоанна Крестителя он отдал швартовы и заскользил между скалами. День склонялся к вечеру. Ганзейцы в честь праздника Предтечи запалили на берегу возле Бергенхуса башню, сложенную из пустых селедочных бочек. Последним, что видела Анна в подковообразном зализе Воген, был этот огромный пылающий маяк, рушащийся на глазах; бочки плюхались в волны, как огненные ядра. Казалось, что она и Лоренцо покидают город, объятый пламенем долгой осады. Их судно сопровождал эскорт, высланный бургомистром: три небольшие шлюпки. На высоком мысу Нурднес стоял Лиам и махал пурпурной лентой, которой Анна обычно стягивала волосы. Она оторвала взгляд от горящих бочек и подумала, чуть не плача, что, быть может, навсегда покидает и родителей, и Берген, и своего духовника.

Он появился восемь лет спустя. Пересек паломником всю Европу, чтобы встретится с ней. До этого Лиаму пришлось воочию увидеть, как ганзейцы сожгли монастырь, как, взяв штурмом епископский дворец, убили и епископа, и Улава Нильссона, фогта, [15] надеявшегося спастись там. Добравшись до Италии, потерявший кров Лиам нашел приют в Спедалетто и послал Анне весточку. Баронесса уговорила духовника поселиться в поместье. Среди прочего узнала от него, что ее родители тоже погибли от рук ганзейцев.

С тех пор Лиам каждый день перед утренней молитвой украшает часовню свежими цветами, а также по мере необходимости отпевает слуг и крестит их детей. Анна не пропускает ни одной его службы.

Ее печалит, что монах совсем исхудал, а пес Лиама становится все жирнее. Собаку он подобрал на ратушной площади в Монте-Пульсиано. Хозяина псины повесили, и она нипочем не желала отходить от болтающегося трупа, все выла и выла, ходя кругами. Старик сжалился над ней, взял к себе; с тех пор пес не отходит он нового повелителя.

Выйдя из комнаты во внутренний садик, Анна огляделась, надеясь увидеть дочь. Но Лукреции не было и в помине.

В синем плаще, накинутом на блузку, отороченную красным, Анна направлялась к дому приходского священника, таща за собой упрямившегося осла. К спине животного была привязана бечевкой алтарная картина. Уезжая в Баньо-ди-Виньони, к Его Святейшеству, Лоренцо пригрозил, что при первом же удобном случае уничтожит богохульное изображение, сожжет его. Угроза не выглядела пустопорожней. Поэтому Анна хотела, чтобы падре окропил образ великомученицы святой водой – совершенный обряд надежно защитит картину от любых посягательств. Анну сопровождал телохранитель. Имя ему Антонио. На поясе тяжелый меч. Едет верхом, правой рукой ведет за уздечку второго коня – для Анны. Тот послушно перебирает ногами.

– Госпожа баронесса, почему бы вам не сесть в седло? Тогда я мог бы свободной рукой понукать осла.

Анна не ответила. Никому на свете не доверила бы она свою картину. Кто знает, что может учудить осел, оказавшись в чужих руках.

– Сейчас же вернись! – крикнул ей в спину стоящий у ворот усадьбы Лиам.

Он догадывался, куда она идет, он слышал, как они с Лоренцо повздорили из-за картины и что сказал ей муж перед отъездом, – и, конечно, был встревожен.

– Вернись!

Прокричав свою просьбу еще пару раз, монах отчаялся и побрел, ссутулясь, к дому. Пес следовал за ним неотступно.

Навстречу Анне волы тянули тяжеленные дубовые стволы. Увидев их, осел остановился как вкопанный, потом попытался повернуть назад, в усадьбу. Картина, плотно обернутая куском полотна, чтобы никто не увидел ее раньше времени, съехала со спины нерадивого четвероногого носильщика чуть ли не по самое брюхо. Лесорубы поклонились Анне и предложили довести осла с его ношей, видимо нелегкой, до места назначения. Она покачала головой и молча улыбнулась. Знали бы вы, какую поклажу тащит эта скотина: тайную молитву, образ великомученицы, которая не отбрасывает тени, свидетельство неколебимой веры!

Но так ли это? Она двинулась дальше; в голове роились мучительные сомнения. Лоренцо показалось, что ее Агата похожа на гулящую девку. Лиам тоже был недоволен: «Ты нарушила правила, твоей рукой водил не всевидящий Господь, а слепая сила плоти». Может быть, в его словах есть доля правды? Позже, вернувшись к этому разговору, монах добавил: «Я учил тебя иначе. Если не хочешь вернуться к прежнему, обходись впредь в своих трудах без меня». Так и сказал.

Она подняла глаза на высящуюся вдали новую церковь – ту, для которой предназначался алтарный образ. Захочет ли она принять святую Агату такой, какой увидела великомученицу Анна? Храм Божий был виден из любой части долины, он словно вырастал из корсиньянского холма неподалеку от древнего языческого капища. Неужели есть в мире другое церковное здание, вмещающее столько же света, свободно льющегося через бессчетные высокие окна?

Анна запыхалась от быстрого шага и на минуту остановилась, чтобы отдышаться. Как примет ее священник? Понравится ли ему картина? Вдруг он огорчится, как Лиам, или впадет в гнев, подобно Лоренцо? Поверит ли падре, что она сама написала алтарный образ?

Вероятно, не поверит. Им всем кажется непостижимым, как это женщина может заниматься живописью.

Анна продолжила путь. Тропинка привела ее к горячему серному источнику. Вода журчала, стекая по затвердевшей сере склона в образовавшийся с годами широкий природный бассейн, над которым поднимался пар. Здесь они с Лукрецией нередко принимают теплые сернистые ванны. Отсюда совсем близко до границы с владениями Пикколомини.

Уезжая, Лоренцо строго-настрого запретил жене покидать пределы поместья. Чтобы знать, выполняется ли приказание, он приставил к ней телохранителя. Соглядатая, говоря честнее. Антонио должен был докладывать кондотьеру обо всем, что делает Анна, но в его обязанности отнюдь не входило запрещать или советовать. Это – обязанность мужа, никто другой баронессе не указ. Вот и хорошо. Стало быть, она вольна в своих поступках, раз Лоренцо нет рядом.

Пий Второй хотел, чтобы он повидал Бернардо Росселино, самолично сообщил ему о новом строительстве и передал последние поручения, но Лоренцо решил не ехать в Корсиньяно, а послать туда гонца. Не многовато ли будет для растратчика чести, если военный советник станет его посещать? Кроме того, Лоренцо раздосадовал пыл, с каким Анна защищала архитектора, чужого мужчину. Все это он без обиняков высказал ей незадолго перед отъездом. Курьер поскакал в Корсиньяно с извещением о задуманном Папой озере и сопутствующих идее заданиях, а также о необходимости возведения тюрьмы. Вот новость, которая взбудоражит город! До сих пор ближайшая тюрьма была в Сиене. Теперь пыточный инструмент, к вящему ужасу горожан, перевезут в Корсиньяно. Мысль о застенке растревожила Анну. Она и сама легко может потерять свободу. Тюрьма не тюрьма, а вот монастырь Святой Агнессы в Монте-Пульсиано – вполне возможная перспектива для нее и Лукреции, коли Лоренцо того пожелает. Анна представила себе мрачную сырую келью, и по спине побежали мурашки, хотя солнце светило все жарче.

– Ты – красильщица. Вот и крась, – сказал он ей.

– Я крашу, – ответила она, – но этого для меня мало. Я способна на большее.

Не лучше ли, не проще ли покориться, сделать так, как он хочет? Забыть про святую великомученицу, подумать о себе?

Она поглядела на царящую над долиной Орсия Амиату. Гора, которую этруски почитали священной, а римляне времен язычества – лучшим местом для рубки корабельного леса, перекрывает вид на морской берег. Но если взойти на вершину, можно любоваться волнами Тирренского моря, чего однажды сподобилась и Анна, находясь в свите Папы Римского. Стоя высоко над землей, она подняла тогда руку и коснулась неба. Это было в тысяча четыреста пятьдесят восьмом году, вскоре после восшествия Энеа Сильвио Пикколомини, взявшего имя Пий Второй, на папский престол. Он признался ей на вершине, что не забывает и прежнего своего имени, ибо Энеа – не кто иной, как Эней, а Вергилий часто применяет к своему герою латинское прилагательное plus, что значит «благочестивый». [16] В тот день Папа Римский накинул на плечи пурпурную пелерину, которую она подарила ему, приехав в Италию. Глядя Анне прямо в глаза, Пий Второй приблизил окрашенную пурпуром ткань к губам и поцеловал, после чего во всеуслышание объявил, что скоро турецкий полумесяц займет достойное место на его родовом гербе как символ новых владений, обретенных благодаря ультиматуму, посланному в Константинополь к султану Махмуду – булле, начертанной пурпурными чернилами, как это делал император Константин.