Чтение онлайн

— Что значит „с достаточной степенью?” Определишь номер канала, но окажется совсем не тот? — ухмыляясь, спросил Курчатов.

— Нет, не так. Я определю не точный номер канала, а дефектный эпицентр. Группу из пяти-шести каналов. Их придется поочередно извлекать из котла для визуального осмотра.

Конечно, пять-шесть каналов — это не тысяча. На это можно было бы пойти. Игорь Васильевич устало, но поощрительно махнул рукой.

— Ладно, Глеб, действуй. Если правильно определишь, гарантирую тебе степень кандидата технических наук. — Курчатов улыбнулся. — Без диссертации и защиты. Иди в мой кабинет.

Через четыре часа Померанцев вышел из кабинета, собранный в кулак. Правую, парализованную с детства руку аккуратно придерживал левой. Ногу волочил сильнее, чем обычно.

— Ну что? — спросил Курчатов в упор. — Решил задачку?

— Номер 12–16 и четыре канала вокруг него, — уверенно заявил Померанцев.

— А если сбрешешь?

— Тогда уволюсь „по собственному”.

Курчатов дал добро на поочередное извлечение каналов, указанных Померанцевым. Извлечение из активной зоны реактора технологического канала с помощью подъемного крана — тяжкая процедура. Она опасна не только предельным повышением радиации в зале. Она еще более опасна вероятностью рассыпания в зале смертельно опасных урановых блочков, что является по сути дела новой, дополнительной аварией. И при ликвидации последней переоблучение персонала, очень многих людей, неминуемо. Курчатов все это понимал прекрасно и все-таки, выслушав аргументацию Глеба, „дал добро” на операцию.

Дефективным оказался третий по счету канал, № 13–17. Его извлекли, аккуратно перетащили с помощью крановой тележки в угол зала и утопили в водяном могильнике.

— Герой, однако, ты, Померанцев! — поздравил Глеба Курчатов.

— Считай себя уже кандидатом наук.

Курчатов сдержал слово. Померанцев действительно стал кандидатом без диссертации и традиционной защиты: по совокупности секретных научных отчетов.

Так началась научная карьера Глеба Борисовича. С той самой памятной аварии он безнадежно „заболел” распространенной научной „болезнью”. Он искренне уверовал, что главным действующим лицом на атомном реакторе является научный руководитель и его лаборатория физиков и экспериментаторов. А все эти эксплуатационники, механики и КИПовцы — сущая шантрапа, только мешающая своим консерватизмом совершенствованию атомных котлов. Померанцев постоянно влезал со своими научными экспериментами в ремонтные работы механиков, проводимые на планово-предупредительных остановках.

Тимофеев недолюбливал Померанцева, считал его бесполезной навязчивой осой.

— Этому горе-ученому трын-трава до государственного плана!

— бурчал Анатолий Ефимович. — Ему только и дела, что проводить свои надуманные эксперименты и руководить своими диссертантами.

— Он же ничего не понимает в науке! — в свою очередь говорил о Тимофееве Глеб Борисович. — Уткнулся в свой план и все. Дальше своего носа не видит ничего. А вперед кто будет смотреть? Как будто эти реакторы — последнее слово науки и техники!

Померанцеву челябинские котлы к концу шестидесятых надоели так же, как и Тимофееву. Глеб Борисович давно уже слышал о совершенно новом направлении в реакторостроении — о быстрых реакторах. „Так неужели, — думал он, — я упущу такой подходящий момент, как строительство первого в мире промышленного реактора на быстрых нейтронах?”

И Померанцев через голову Тимофеева, через Москву, по ходатайству академика Александрова получил свое назначение на юг, в казахстанскую степь.

Так три челябинских „старых пердуна” оказались вместе в городе Шевченко. [1]

Секретарь заводской парторганизации Валериан Александрович Шеманский вел разговор в мягкой вкрадчивой манере опытного агитатора.

— Игорь Евгеньевич, вашей главной задачей будет не столько ознакомить своих слушателей с глубинами диалектического материализма, сколько сблизить наше руководящее ядро в неформальной обстановке партийной учебы. Вы сами понимаете, приближается пуск объекта. Все они из разных городов, им нужно притереться друг к другу. От их сплоченности и дружеского расположения во многом зависит успех общего дела.

— Это я все хорошо понимаю, — нетерпеливо перебил Игорь, — но я-то чем могу помочь?

— Здесь вот какой расчет. — Шеманский продолжал, не обращая внимания на возражения юного собеседника. — Все они люди в возрасте, проработавшие на атомных объектах по двадцать лет и более. Одним словом, старая гвардия. Разумеется, они будут относиться к вам как преподавателю скептически, даже с насмешкой. Вы для них — философский массовик-затейник. А вам, Игорь, надо будет создать раскованную атмосферу дружеских дискуссий на абстрактные философские темы. Формальный подход к учебе тут неуместен. Это должна быть скорее не учеба, а интеллектуальный отдых. Понятна вам идея?

— Валериан Александрович, вы явно преувеличиваете мои способности. Для решения подобной задачи нужно быть философом, психологом и актером одновременно. Я, честное слово, не обладаю такими задатками.

— А уж об этом позвольте нам самим судить. — Шеманский двигался к своей цели, как ледокол „Челюскин”. — И еще вот что скажу. Все должно быть достаточно серьезно с вашей стороны, но… в то же время… без страха допустить идеологическую ошибку или бросить аполитическую реплику. Вы меня понимаете? Проверять вас не будем, не беспокойтесь. Тему вам подобрали: „Философские основы марксизма-ленинизма по книге В.И. Ленина „Материализм и эмпириокритицизм”. Так что с понедельника — за дело!

Игорь грустно затих, осознав, что попал в партийную ловушку.

— Справишься успешно с заданием, — сказал на прощание Валериан Александрович, — я лично дам тебе, Игорь, рекомендацию в партию.

Игорь вообще не собирался вступать в организацию коммунистов, но на всякий случай сказал „большое спасибо”.

Вышел на улицу с путаницей в голове. С одной стороны, дополнительные хлопоты по пустому делу. С другой стороны, это предложение давало ему возможность познакомиться поближе со знаменитыми Курчатовскими сотрудниками, а при желании — покомандовать или попугать итоговым неудом…

Четыре дня Игорь по вечерам прокуривал кухню. Штудировал первоисточник. Выписывал длинные цитаты вместе с мыслями в кавычках и знаками препинания. Голова его пухла от напряжения. Аля через каждый час подносила ему крепкий чай с лимоном, гладила по волосам, ласково целовала сзади в макушку, не отрывая от важного дела. „Какой же он у меня”, — думала про себя с затаенной гордостью.

В результате добровольного углубления в метафизические дебри Игорь совершенно запутался в сумбурной философии пролетарского вождя. То ли дело — эволюция Вселенной. Здесь все было совершенно непонятно, и поэтому никто из мыслителей не претендовал на роль гегемона, знающего конечную истину. А тут?! Цитат набралось аж на пятнадцать страниц, что давало Игорю уверенную надежду на победу: в случае чего ими можно было легко швырять как булыжниками в головы сомневающихся учеников…

Игорь осторожно отодвинул на край стола зеленую вазу с бумажными цветами и уверенным движением раскрыл журнал посещаемости.

— Тимофеев! — произнес он спокойно и величественно, как и подобало строгому преподавателю.

Разговоры мгновенно затихли. Двенадцать пар послушных глаз обратились к учителю.

— Я, — отреагировал Анатолий Ефимович и непроизвольно привстал.

— Садитесь, — разрешил Игорь. — Баюклин!

— Здесь.

— Самаркин!

— Я.

— Померанцев!