Чтение онлайн

Я мысленно задавался вопросом, что могло привести индейцев в эту часть озера в такой поздний час, когда третье каноэ, точно такой же конструкции, также занятое двумя индейцами, бесшумно обогнуло конец причала. На этот раз каноэ было намного ближе к берегу, и мне вдруг пришло в голову, что три каноэ на самом деле были одним и тем же, и что только одно каноэ огибало остров!

Это было отнюдь не приятное размышление, потому что, если бы это было правильным решением необычного появления трех каноэ в этой уединенной части озера в столь поздний час, можно было бы разумно считать, что цель двух мужчин каким-то образом связана со мной. Я никогда не слышал, чтобы индейцы пытались применить какое-либо насилие к поселенцам, которые делили с ними дикую, негостеприимную страну; в то же время, это не выходило за рамки возможного, чтобы предположить.... Но тогда я не хотел даже думать о таких отвратительных возможностях, и мое воображение немедленно искало облегчения во всевозможных других решениях проблемы, которые действительно достаточно легко приходили мне на ум, но им не удавалось рекомендовать себя моему разуму.

Тем временем, повинуясь какому-то инстинкту, я отступил подальше от яркого света, в котором до сих пор стоял, и стал ждать в глубокой тени скалы, чтобы посмотреть, не появится ли каноэ снова. Здесь я мог видеть, оставаясь незамеченным, и предосторожность казалась разумной.

Менее чем через пять минут каноэ, как я и ожидал, появилось в четвертый раз. На этот раз оно было не более чем в двадцати ярдах от пристани, и я увидел, что индейцы намеревались высадиться. Я узнал в этих двух мужчинах тех, кто проходил мимо раньше, а рулевой, несомненно, был огромным парнем. Это, несомненно, было то самое каноэ. Больше не могло быть никаких сомнений в том, что с какой-то своей целью люди в течение некоторого времени кружили вокруг острова, ожидая возможности высадиться. Я напрягал зрение, чтобы проследить за ними в темноте, но ночь полностью поглотила их, и даже слабейший свист весел не достигал моих ушей, когда индейцы совершали свои длинные и мощные гребки. Каноэ должно было снова развернуться через несколько мгновений, и на этот раз было возможно, что люди смогут высадиться. К этому нужно было хорошо подготовиться. Я ничего не знал об их намерениях, и два к одному (когда эти двое – большие индейцы!) поздняя ночь на одиноком острове не совсем соответствовала моим представлениям о приятном общении.

В углу гостиной, прислоненная к задней стене, стояла моя винтовка "Марлин" с десятью патронами в магазине и одним, плотно лежащим в смазанной обойме. Было как раз время подойти к дому и занять оборонительную позицию в том углу. Ни секунды не колеблясь, я подбежал к веранде, осторожно пробираясь между деревьями, чтобы не быть замеченным на свету. Войдя в комнату, я закрыл дверь, ведущую на веранду, и как можно быстрее погасил все шесть ламп. Находиться в комнате, так ярко освещенной, где за каждым моим движением можно было наблюдать снаружи, в то время как я не мог видеть ничего, кроме непроницаемой тьмы за каждым окном, было по всем законам военного времени ненужной уступкой врагу. И этот враг, если это был враг, был слишком коварен и опасен, чтобы получить какие-либо подобные преимущества.

Я стоял в углу комнаты, прислонившись спиной к стене и положив руку на холодный ствол винтовки. Стол, заваленный моими книгами, находился между мной и дверью, но первые несколько минут после того, как погас свет, темнота была такой плотной, что вообще ничего нельзя было различить. Затем, очень постепенно, стали видны очертания комнаты, и рамки окон начали смутно вырисовываться перед моими глазами.

Через несколько минут дверь (ее верхняя половина из стекла) и два окна, выходившие на переднюю веранду, стали особенно отчетливыми; и я был рад, что это так, потому что, если индейцы подойдут к дому, я смогу увидеть их приближение и узнать что-нибудь об их планах. И я не ошибся, потому что вскоре до моих ушей донесся характерный глухой звук приземляющегося каноэ, которое осторожно тащили вверх по камням. Я отчетливо слышал, как под ним клали весла, и наступившую вслед за этим тишину я правильно истолковал как означающую, что индейцы крадучись приближались к дому....

Хотя было бы абсурдно утверждать, что я не был встревожен, даже напуган серьезностью ситуации и ее возможным исходом, я говорю чистую правду, когда говорю, что я не был чрезмерно напуган за себя. Я сознавал, что даже на этой стадии ночи я переходил в психическое состояние, в котором мои ощущения больше не казались нормальными. Физический страх никогда не входил в природу моих чувств; и хотя большую часть ночи я держал руку на ружье, я все время сознавал, что его помощь мало поможет против ужасов, с которыми мне пришлось столкнуться. Не раз я, казалось, самым странным образом чувствовал, что я ни в каком реальном смысле не был частью процесса и фактически не был вовлечен в него, но что я играл роль зрителя – зрителя, более того, на психическом, а не на материальном плане. Многие из моих ощущений той ночью были слишком расплывчатыми для определенного описания и анализа, но главное чувство, которое останется со мной до конца моих дней, – это ужасный ужас всего этого и жалкое ощущение, что если бы напряжение длилось немного дольше, чем было на самом деле, мой разум неизбежно должен был бы тронуться.

Тем временем я неподвижно стоял в своем углу и терпеливо ждал того, что должно было произойти. В доме было тихо, как в могиле, но невнятные голоса ночи пели у меня в ушах, и мне казалось, что я слышу, как кровь бежит по моим венам и танцует в моем пульсе.

Если бы индейцы подошли к задней части дома, они обнаружили бы, что кухонная дверь и окно надежно заперты. Они не могли проникнуть туда, не произведя значительного шума, который я обязательно должен был услышать. Попасть внутрь можно было только через дверь, которая была обращена ко мне, и я не отрывал глаз от этой двери, не отрывая их ни на малейшую долю секунды.

Мое зрение с каждой минутой все лучше приспосабливалось к темноте. Я увидел стол, который почти заполнил всю комнату и оставил только узкий проход с каждой стороны. Я также мог разглядеть прямые спинки деревянных стульев, прижатых к нему, и даже мог различить свои бумаги и чернильницу, лежащие на белой клеенке. Я подумал о веселых лицах, собравшихся за этим столом летом, и затосковал по солнечному свету так, как никогда раньше.

Менее чем в трех футах слева от меня коридор вел на кухню, а лестница, ведущая в спальни наверху, начиналась в этом коридоре, но почти в самой гостиной. Сквозь окна я мог видеть смутные неподвижные очертания деревьев: ни один лист не шелохнулся, ни одна ветка не шелохнулась.

Несколько мгновений этой ужасной тишины, а затем я услышал мягкую поступь по доскам веранды, настолько незаметную, что, казалось, она воздействовала непосредственно на мой мозг, а не на слуховые нервы. Сразу же после этого черная фигура заслонила стеклянную дверь, и я увидел, что к верхним стеклам прижато чье-то лицо. Дрожь пробежала у меня по спине, и мои волосы поднялись и встали под прямым углом к голове.

Это была фигура индейца, широкоплечего и огромного; действительно, самая крупная фигура человека, которую я когда-либо видел за пределами циркового зала. Благодаря какой-то силе света, который, казалось, сам зарождался в мозгу, я увидел сильное смуглое лицо с орлиным носом и высокими скулами, прижатое к стеклу. Направление взгляда я не мог определить; но слабые отблески света, когда большие глаза закатились и показали свои белки, ясно сказали мне, что ни один уголок комнаты не ускользнул от их поиска.

Казалось, целых пять минут темная фигура стояла там, наклонив вперед огромные плечи так, что голова оказалась на уровне стекла; в то время как позади него, хотя и не такая большая, темная фигура другого индейца раскачивалась взад и вперед, как согнутое дерево. Пока я в агонии неизвестности и волнения ждал их следующего движения, маленькие токи ледяного ощущения пробегали вверх и вниз по моему позвоночнику, и мое сердце, казалось, попеременно останавливалось, а затем начинало биться снова с ужасающей быстротой. Они, должно быть, слышали его стук и пение крови в моей голове! Более того, когда я почувствовал, как по моему лицу стекает холодный пот, я осознал желание кричать, вопить, колотить по стенам, как ребенок, шуметь или делать что-нибудь, что сняло бы напряжение и привело бы события к скорейшей кульминации.

Вероятно, именно это привело меня к другому открытию, потому что, когда я попытался вытащить свою винтовку из-за спины, чтобы поднять ее и направить на дверь, готовый стрелять, я обнаружил, что не в силах пошевелиться. Мышцы, парализованные этим странным страхом, отказывались повиноваться воле. Здесь действительно было ужасающее осложнение!

Раздался слабый звук дребезжания медной ручки, и дверь приоткрылась на пару дюймов. Пауза в несколько секунд, и она была приоткрыта еще больше. Без звука шагов, который был заметен для моих ушей, две фигуры скользнули в комнату, и мужчина позади мягко закрыл за собой дверь.

Они были со мной наедине в четырех стенах. Могли ли они видеть, как я стою там, такой неподвижный и прямой, в своем углу? Может быть, они уже видели меня? Моя кровь бурлила и пела, как барабанная дробь в оркестре; и хотя я изо всех сил старался подавить дыхание, это звучало как свист ветра в пневматической трубе.

Мое ожидание следующего шага вскоре закончилось – однако только для того, чтобы уступить место новой и более острой тревоге. Мужчины до сих пор не обменялись ни словами, ни знаками, но были общие признаки движения в другом конце комнаты, и в какую бы сторону они ни пошли, им пришлось бы обойти стол. Если бы они пошли в мою сторону, им пришлось бы пройти в шести дюймах от меня. Пока я обдумывал эту весьма неприятную возможность, я заметил, что индеец поменьше ростом (по сравнению с ним он был еще меньше) внезапно поднял руку и указал на потолок. Другой парень поднял голову и проследил за направлением руки своего товарища. Наконец-то я начал понимать. Они поднимались наверх, и комната прямо над головой, на которую они указали, до этой ночи была моей спальней. Это была та самая комната, в которой я испытал в то самое утро такое странное чувство страха, и если бы не это, я бы тогда спал на узкой кровати у окна.