Чтение онлайн

Еще не развеялось светлое настроение Абая, только что с улыбкой на устах любовавшегося этой чудесной картиной, как вдруг он услышал тревожный, частый топот конских копыт, обернулся в седле и увидел приближавшегося к ним во весь опор верхового. Подскочив почти вплотную к стоявшей группе, тот осадил своего мелковатого гнедого конька, сплошь залитого темным потом. Джигит с коротко подрезанными торчащими усами, с маленькими острыми темными глазами оказался Абди из рода Жигитек.

Он еще издали, не обращая на остальных внимания, поздоровался с Абаем, напрямик подъехал к нему:

– Ассалаумалейкум, Абай-ага!

По голосу, по запыленному серому лицу с красными воспаленными глазами Абай сразу понял, что джигит сильно возбужден и весь клокочет от гнева.

– Уагалейкумассалам, джигит! Е, что за спешка, куда летишь, сломя голову?

Тут Абди, вспомнив о приличиях, обернулся в сторону старших, в первую очередь к Ерболу, и коротко отдал салем. Потом, вновь обратив взор на одного лишь Абая, низким голосом прогудел:

– Уай, Абай-ага, с жалобой к вам, меня народ послал! Дело срочное, а я на своей кляче еле смог догнать. Только на вас и надеемся!

– Что за дело? Говори!
– Абай с беспокойством вглядывался в джигита.

– Семь аулов пострадали. Меня отправляли к вам всем миром. Мы жигитеки из урочищ Азберген и Шуйгинсу.

– Знаю ваши аулы. И что у вас?

– Все семь аулов терпят унижение и насилие, и насильник - Азимбай!

При этом имени Абай сразу помрачнел. Азимбай был изверг в молве народной, упрямый и злобный человек, но он приходился племянником Абаю и, по обычаю, назывался его младшим братом. Оттого и пала тень уныния на его лицо, из груди вырвался невольный вздох. Всматриваясь в Абая, прискакавший джигит Абди почувствовал, что в нем он найдет понимание. Это придало ему смелости, и он заговорил увереннее:

– Захватили у нас половину сенокосных угодий, начали косить. И в прошлые годы насильно занимали наши луга и выкашивали их, и нынче, уже третий раз, считай, послали своих косарей! Нет житья от насильников! Но раньше они объедали аулы по отдельности, выманивали корма у них обманом и лестью, под лживые обещания. Своего скота у нас не было, и мы брали у соседних богатых аулов истощенный скот, на зимний откорм, для чего и заготавливали сено на своих угодьях. Тем и жили кое-как до следующего лета... А тут приходят и насильно забирают все сено! Как же нам быть? Собрались люди из семи аулов и хотели высказать Азимбаю свое недовольство, так он нас и слушать не стал, прогнал прочь! Теперь противостоим, как накануне схватки, - косари Азимбая и наши джигиты. Кончено, мы унижений больше терпеть не желаем! Рассуди нас по справедливости, Абай-ага, ведь не только они, но и мы - твои родичи, твой народ. Слезно молим тебя, - помоги нам! А то ведь хуже врага лютого - свои же родственники, свои властители! Куда нам деваться? Совсем задавили нас притеснения и злодеяния, света белого не видим! Придет ли конец всему этому?

Высказав это, Абди сразу поник, плечи его обвисли и вздрогнули, в глазах сверкнули слезы.

Шубар отозвался первым - ткнул в бок кнутовищем камчи сидящего рядом на коне Кокбая и с насмешкой сказал:

– Ты смотри! Как жалобно поет!

Надменно поглядывая на потного жигитека, Шубар брезгливо морщился. Абай метнул на него недовольный взгляд. Он-то воспринял слова Абди совсем по-другому. На минуту тяжело задумался. Потом вскинул голову и произнес резким, жестким голосом:

– Эй, люди! Вы что, не слышите? Совершается произвол, народ безжалостно грабят. Допустимо ли это?

Ему ответил первым опять-таки Шубар:

– Они соседи Такежана. Между соседями чего только ни бывает. Ссорятся, потом мирятся. Пусть и разбираются между собой по-соседски. Не к вам надо им обращаться с жалобой, а к мирзе Такежану, отцу Азимбая.

Абай тяжелым взглядом оглядел Шубара.

– К Такежану, говоришь? К тому, от которого исходит обида? Плохие твои слова, - ведь бедняки обращаются к нам, чтобы мы помогли им и защитили от обид сильного бая.

– Такежан нам тоже родственник, и он тоже может обидеться... А вам зачем это нужно, Абай-ага? Зачем тяжбы, хлопоты, ссоры? Вы лишитесь покоя, не сможете работать над стихами. Боюсь, все это нанесет урон вашим занятиям.

– Апырай! Да пропади они пропадом и стихи, и творчество, если рядом люди проливают слезы! Они будут плакать от горя и страданий, а я - потихоньку писать свои стихи? Что за глупости, Шубар?!
– Абай сердито уставился на него.
– Ты что, только на это и способен при виде того, как обирают людей и по-злодейски обходятся с ними?

– Воля ваша, поступайте, как знаете!
– с недовольным видом буркнул Шубар.

Абай решительно обернулся в седле к Магашу и Дармену.

– Немедленно поезжайте вместе с Абди, - распорядился Абай.
– Передайте от меня Азимбаю: пусть прекратит косьбу. Не стоит людей доводить до отчаяния!

Магаш и Дармен тотчас поскакали вместе с Абди, в обратную сторону. Абай с остальными отправились дальше...

Когда Магаш со спутниками подъехал к месту происшествия, восемь косарей Азимбая уже вовсю размахивали косами, подчищая участок семи бедняцких аулов. Покос в этом году сильно запоздал, трава стояла рослая, густая, но перезревшая - уже пожелтевшая, жесткая. Проезжая краем обширного покоса, Дармен заметил:

– Чего же они не скосили раньше? Ведь трава перестояла.

– Мимо наших зимовок проходило на осенние джайлау много караванов. Мы стерегли свои покосы от потравы, днем и ночью сторожили их, не косили, а то ведь сено скошенное могли и унести. Оставили покос на более позднее время, -видишь, что получилось! Так и налетели! Косят вовсю! А ведь сказано было им: подождите, посредников позовем, рассудят нас по справедливости! Но есть ли для Азимбая суд? Он сам для себя суд и расправа!

Маленькой толпой, человек в десять, стояли жигитеки из бедных аулов и молча наблюдали, как лихо работают восемь пришлых косарей. Среди жигитеков, кроме двух-трех караса-калов среднего возраста, с побуревшими бородами, остальной народ был весь молодой - крепкие джигиты, такие, как Сержан, Аскар. Их лица ничего хорошего не обещали. На покосе присутствовал и сам Азимбай - он единственный был верхом на лошади. Кони косарей были, видимо, отогнаны подальше.

Молодой еще бай, отпустив поводья, вольготно распахнув чапан на животе, шагом ехал по краю поля, давая коню время от времени похватать траву на ходу. Приближавшимся путникам Азимбай вначале был виден со спины, широченный распахнутый чапан его надувало ветром, и сзади тучный Азим-бай выглядел поперек себя шире. Такого жирного бая ничем не прошибешь, жалости от него не жди, - думалось каждому, кто глядел на него.

Трое путников сравнялись с косарями одновременно с Азимбаем. Тотчас подошли и жигитеки семи аулов. Все тепло поздоровались с Магашем, с Дарменом, косари сдержанно смотрели на жигитека Абди. Жигитеки догадывались, что молодой Абаев сын послан отцом для улаживания их раздора с иргизбаями, с Азимбаем, и потому заметно приободрились.

Магаш начал без предварения, прямо и открыто:

– Что же ты, Азеке, позволяешь себе? Зачем вступил в тяжбу с бедными родичами, притесняешь их? Разве это дело?

– Ничего особенного тут не случилось! Подобрал то, что они сами бросили. Не нужен был им покос, вот я взял да и начал здесь косить! Какие дела, Магаш?

Беднота жигитекская так и взвилась, заполошилась:

– Е! Е! Кому это не нужен?

– Как это - бросили?

– Разве мы вам сказали: не будем косить, давайте косите вы? С чего взяли! И не договаривались ни о чем!
– Сержан, Аскар и Абди грудью пошли на Азимбая. Его конь попятился. Широколицый Азимбай уставил свои глазки, в красных узелках распухших вывернутых век, на джигитов, переводя взгляд с одного на другого. Не отвечая жигитекам, Азимбай заговорил с Магашем: