Чтение онлайн

– Ничего не думаю, – Берт покачал головой. – Пусть этим аналитики занимаются. А Альба рассказывала, что намерения, которые одобрил западно-европейский кардинал, практически со стопроцентной точностью зарубит на корню восточно-африканский. А люди, получающие одобрение епископа где-то в Африке, почти гарантированно наткнутся на сопротивление в Европе. Ей так и не удалось заручиться безусловной поддержкой нигерийского епископа. И дружеские отношения с кёльнскими и с кардиналом, как бы это сказать, не отличаются особой теплотой.

Он старательно не следил за мимикой Иво Ленартса – но любопытство одолевало, Берт снова и снова возвращался взглядом к его лицу. И он не удивлялся, отмечая, что для Иво его ответы не оказывались неожиданностью. Ему было любопытно, есть ли среди людей, с которыми он приятно общался все время своего пребывания в Европе, те, с кем – по доброй ли воле, вынужденно ли – сотрудничает и Альба. Спрашивать ее об этом бессмысленно, она ответит немногословно, в полном соответствии с приличиями и при этом так, что невозможно будет понять, сказала она «да», «нет» или просто намекнула на исключительно удручающие умственные качества собеседника.

Иво попытался поболтать с Бертом о пустяках. Рассказал пару историй о людях из сектора – Берт каждый раз вспоминал, что за они, знает ли он их и если да, то в каком качестве. Иво немного пожаловался на бывшего тестя Берта – тот все еще был в седле, но лошадь взбрыкивала все энергичней, а папа Рунер держался за луку седла из последних сил, но держался.

– И что, знакомства не спасают? – лениво спросил Берт.

– Спасают. Правда, характер подводит, – усмехнулся Иво. – Его как-то очень быстро начинают избегать.

– Думаю, он переживет пару-тройку расстроенных знакомств, – флегматично отозвался Берт и потянулся за пивом.

– Да счет вроде на дюжины идет, – мимоходом заметил Иво и взял свой бокал.

Берт слушал его сплетни, делал приличествующие случаю лица, даже задавал вопросы; при этом его совершенно не интересовало ничего из того, что он слышал. Как-то непроизвольно получилось, что из бывших коллег он поддерживал относительно постоянные отношения только с Иво Ленартсом и еще парой человек – но и они сходили на нет. Берт понимал интерес Иво: из таких вот приятельских бесед тот мог почерпнуть немало интересного – не только о делах африканских, но и европейских. Даже по тому, что интересовало людей из определенных служб, можно было сделать выводы.

Например, что «Астерра» удерживает свое влияние в европейской Лиге со все большим трудом. Щедрые спонсорские дары на самые разные мероприятия: благотворительные, воспитательные, научно-исследовательские – принимались неохотно, их происхождение изучалось очень пристрастно. Вполне возможна была ситуация, когда в ответ на очередное щедрое подношение определенные структуры зададутся вопросом: а так ли все чисто в бухгалтерии одаривающей компании и не является этот дар попыткой отмыть очень крупные суммы. Это, кстати, было показательно: от несколько раз высказанных сомнений недалеко и до проверок финполиции, а оттуда – до расследований прокуратуры и грандиозных судебных процессов. Даже если «Астерре» – или какой другй компании – удастся отстоять свою невиновность, с репутацией придется распрощаться все равно. А это – самый монетизируемый, самый основополагающий капитал.

Например, очень пристальный интерес к самым разным проектам европейских и африканских ветвей Всемирной церкви. Пока обходилось без явно выказываемого интереса все той же финполиции, к примеру, но что-то такое витало в воздухе. Иво Ленартс посвятил чуть ли не полчаса последнего ужина с Бертом, обсуждая последний репортаж последнего – о столкновении интересов европейских и африканских епископов, из-за которых было сильно осложнено функционирование благотворительных миссий в нескольких областях стран Центральной Африки.

Например, попытки опосредованно, исподтишка взять под контроль общественное мнение. Издалека, с другого континента – отбирая людей, чуть помогая им, обеспечивая эфирным временем, подогревая интерес к определенным личностям или определенным типам поведения при помощи едва различимых в общем потоке кампаний. Только потому, что при Берте оговаривались – либо слишком демонстративно отмахивались, как от чего-то несущественного, он присматривался. И замечал. И, как выясняется, местные службы времени даром не теряли, действовали многовекторно и усердно. И давно, очень давно. Насчет успешности Берт мог поспорить, но, очевидно, и сами организаторы не возлагали особых надежд на подобные предприятия: слишком велики затраты, слишком много факторов вовлечено, слишком много людей охватывается. Результаты едва ли могли быть предсказуемыми в достаточной степени, но как подспорье – почему нет.

Путь обратно в Йоханнесбург был утомительно скучным. Все время полета Берт провел в полулежачем положении, смотрел фильмы, пытался играть в какие-то невнятные стратегии, бродить по виртуальной реальности – благо авиакомпания радела за свою репутацию и капсулы были оснащены на славу. И он упрямо боролся с тем, чтобы не думать о неделях, проведенных в Европе. С одной стороны, это было относительно успешное время: он многих людей видел, в самых разных местах побывал. С другой, он все больше озадачивался, что именно грядет. На что именно готовы нацправительства, Лиги – на какое решение могут быть вынуждены мегакорпы. Или как-то наоборот. Наверное, только через сто – в лучшем случае – лет можно будет говорить, кто именно выступил инициатором конфликта, а кто именно просто огрызался. Учитывая размеры противников, конфликт в любом случае оказывался колоссальным. Втянуты оказывались все континенты, большинство нацправительств и слишком много людей, чтобы можно было по-прежнему закрывать глаза на происходящее. Берт оказывался проездом в маленьких населенных пунктах, и в них – в точности как в метрополиях – ощущалась тревожность. Хотя казалось: буфер в тысячи километров, десятки стран должен был полностью оградить граждан северных стран от беспокойств, случавшихся в Африке, и то – ближе к экватору и дальше на юг, но он не спасал. Люди говорили о страшном оружии, новых его видах, о биологических, экологических и прочих катастрофах; прикидывали, какое влияние таковые на Мадагаскаре окажут на популяцию гагар в Скандинавии, организовывали гражданские инициативы по защите редких видов северных птиц от волн африканской гипержары, собирали средства для восстановления популяции редких видов бабочек в кенийских национальных парках. Этому уделялись сотни часов эфирного времени, терабайты информационного пространства, люди охотно принимали участие в самых разных круглых столах и демонстрациях перед представительствами и консульствами африканских стран и африканской же лиги – и не более того. О фондах вроде того, в котором работала, к примеру, Альба Франк, предпочитали не говорить слишком много. Помогали, потому что это считалось обременительной необходимостью, вроде престижной, почетной, соответствующей современным представлениям об этике и морали, но совершив дар, забывали напрочь до следующего раза, когда кто-нибудь из политиков у власти снова призовет к исполнению гражданского долга.

Берт старался не удивляться тому, насколько куцыми оказывались представления о происходящем в Африке. Для него никогда не было новостью пристрастное, кособокое представление людей обо всем, что не находилось непосредственно рядом с ними. Он вынужденно признавал, что сам многого не видел, еще больше предпочитал игнорировать, а миссии, в которых в свое время принимал участие, оказывались на поверку приятными прогулками – даже тогда Берт и его коллеги были эффективно избавлены от необходимости жить утомительной жизнью африканских аборигенов, а могли выбирать, в каких помещениях им располагаться, на какую температуру установлены кондиционеры в них, насколько разнообразна будет еда. Он-то был уверен, что был готов к самым сложным невзгодам – мол, сама служба к этому подготовила. Оказалось: Берт не знал практически ничего о том, на что на самом деле походит африканское общество. Насколько оно расслоено, чем движимо, каковы его интересы. До какой степени несовместимы богатые и бедные слои. И что значит нищета по-африкански. Чем он себя мог оправдать – так тем, что тогда он и миссия, членом которой он был, преследовали совершенно иные цели.

При желании Берт мог найти много самых разных объяснений такому феномену. Все-таки медийное пространство оказывалось достаточно предсказуемым, если чуть отстраниться от него, вспомнить закономерности, выведенные очень много времени назад. Народ в первую очередь интересовался тем, что происходит в непосредственной близости и может оказаться прямой угрозой. Все остальное не воспринимается как значимое, как бы колоссально это ни было. Серьезные издания допускали к публикации репортажи о трагедиях отдельных людей не так чтобы часто и не первым эшелоном – достаточно для того, чтобы поиграть в радетелей за правду, но не заставляет зрителей скучать. Истории подбираются драматичные, описываются скорей как приключенческий роман, в их центре оказывается один человек, иногда – группа, как вариант семья. Предпочтителен если не оптимистичный конец, то намек на него. Берт и сам работал по таким принципам – от него требовали чего-то подобного, не категорично, но очень настойчиво. Ему самому было сложно делиться совсем иными историями, не соответствовавшими представлениям цензоров о приемлемом и допустимом.

Берт мог бы рассказать немало иного – бесспорно. Он сталкивался с самыми разными людьми, иногда сознательно выбирался в такие места и разговаривал с такими людьми, от которых на несколько десятков километров фонило бездонным отчаянием: они потеряли все, не справлялись с потерей и самими собой, их мотало в течении, как ветку в горной реке, они ничего не могли и не хотели противопоставить своему року. Берт не удерживался, составлял очерки о них, понимая, что у него не хватит духа на публикацию их жизнеописаний – даже не столько на нее, сколько на серьезные разговоры с редакторами и с чиновниками из лигейских структур: они враз смогли бы отговорить его от глупого и неоправданного решения. Тем более Берт не очень хотел делать это – сам по себе.