Чтение онлайн

Осознавал ли отец Амор, что обладает этим своеобразным иммунитетом, подозревал ли о нем, рассчитывал ли на него, сам он не смог бы определить. Он все-таки боялся, потому что был достаточно умным и смотрел на жизнь буднично, в общем, не обольщаясь на свой и окружающих счет. Но к его печальному удовлетворению, этот страх не осмеливался выкарабкиваться на авансцену, булькал где-то в затылке, напоминал о себе осторожно, не более того. Не до него было, слишком много всего кругом происходило, еще и со своими тревогами носиться – такой роскоши отец Амор не мог себе позволить.

Он почтительно склонил голову, сдержанно поблагодарил капитана Ноулла, пошел вслед за сержантом, стоявшим в нетерпении и рвавшимся исполнить безмолвный приказ капитана – отвести священника к грузовику. Отец Амор посмотрел на горняков, которых гнали в бараки, перекрестил их осторожным жестом, не поднимая руки, и опустил голову. Его категорично отсекли от них, не скрываясь, нагло, зло. И трещина эта между солдатами и рабочими ощущалась: первые – хозяева, вторые – рабочий скот, который необязательно держать за равных. Затем он забрался в кузов грузовика, отыскал взглядом капитана Ноулла – тот стоял спиной к нему и выкрикивал приказы, и они растворялись в знойном и пыльном воздухе – и посмотрел на сержанта, назначенного быть главным в этой экспедиции.

– С божьей помощью в путь? – с улыбкой произнес отец Амор.

У двух из пяти солдат, которым предстояло сидеть с ним в кузове, на лице забрезжило что-то похожее на улыбку. Кажется, и головы чуть пригнулись к земле в полном соответствии со вбитыми в детстве привычками – радоваться благословению, принимать его, следовать в соответствии с этим бесхитростным магическим убеждением: раз благословлен, значит, все будет хорошо. Сержант, стоявший на подножке, державшийся за крышу, рявкнул приказ рассаживаться, шумно водрузился на место рядом с водителем, уставился перед собой с важным видом, старательно копируя капитана Ноулла. Лучшее средство, чтобы уничтожить любое веселье на корню, невесело усмехнулся отец Амор. Он не хотел разговаривать, его спутники не горели желанием обращаться к нему с вопросами: то ли побаивались, то ли прониклись настроениями капитана Ноулла, так решительно показывавшего свое пренебрежение к авторитету священника. Может, угрюмо размышляли, как будут возвращаться, когда солнце сядет. Что-то подсказывало Амору – в полном соответствии с недавней бранной речью Яспера, что коль скоро солдаты – государственная армия, то и о их жизни и здоровье заботятся в последнюю очередь. Это для частных компаний хорошо обученные люди – капитал, это частные компании не желают иметь ничего общего с необученными, потому что это – почти стопроцентная гарантия неудачи, а значит, дополнительных расходов, а значит, упущенной прибыли, а государственную армию такое положение дел вполне устраивает. Чуть научить их ходить строем, остновательно застращать, чтобы не смели сомневаться в словах командира, вручить какую-нибудь стреляющую палку – и можно успокоиться, убедив себя, что есть кого отправлять сражаться с врагами. Амор обратился к соседу – тощему, мелкому мужичку лет тридцати от роду – с ниочемной фразой вроде «погода нынче была приятная, не очень жаркая, вполне сносная», а тот посмотрел на него исподлобья и отодвинулся. Амор только поднял брови; делать нечего – он достал четки и начал перебирать их, надеясь, что вид у него при этом достаточно глубокомысленный. И – бусина за бусиной – молитва за молитвой – все, что знал. О всех, кого вспомнил.

Некоторые молитвы давались ему особенно легко. Те, простенькие, изящные, привлекательные, благодарственные, ни к чему не обязывающие ни его, ни Того, к кому обращены. Некоторые имена всплывали в памяти с вдохновляющей легкостью, кое-какие упорно не вспоминались, и Амор заменял их образами – что-то вроде «тот, с кем мы пили чай там и там», «тот, с кем мы познакомились там и там»; при желании можно было сопроводить эти воспоминания образами мест, в которых были вместе, общих знакомых, примечательных привычек – чего угодно, иным словом, что однозначно укажет Тому, Кому возносится молитва, на определенного человека. Это было необязательно – Он великий сердцевед, но Амор находил в этом особое удовольствие –заново откупоривать сосуды памяти своей, проверять, не испортился ли в них елей. И эта бесконечная дорога, езда по которой была настоящей пыткой, как бы ни стараться усесться поудобней. Дорога – что-то похожее на дорожное полотно, а на нем укатаны полторы колеи. И пыль. И мертвая тишина кругом, а издали доносятся угрожающие, иногда зловещие звуки – одиночные, выстраивающиеся в отдельные фразы, затевающие разговор. И почти полное отсутствие людей.

Амор помнил, что раньше дорога была куда более людной. Машины ли ездили, семьи ли куда-то шли, спасался ли кто-то от бесконечных неурожаев, засухи, диких зверей, сбегавших от машин, людей, цивилизации, лишенных лесов и саванны, – но Амор ощущал, что континент – страна – провинция – населена, в ней живут люди, несмотря ни на что. И – больше не получалось.

Они въехали в лесок. Солдат – не тот, который отказался отвечать на его обращеие, другой – буркнул: «Легли бы вы на пол, отче», – и вцепился в винтовку еще крепче, начал зыркать по сторонам, не пытаясь больше изображать статую, а живя своим беспокойством, оживая, становясь мальчишкой, которого в учебной части научили малому и совсем непригодному сейчас. Амор подчинился. Пальцы его продолжали перебирать бусины. В голове все всплывали образы-напоминания о тех, кого еще не мешало вспомнить в молитвах. И – Яспер. И пальцы перебирают бусину за бусиной. И – Яспер. И привычно под кожей дерево четок. И – сгущается ночь. И – Яспер, и сердце замирает, все естество вопиет что-то, не облекаемое в слова, но истинное – благословение. Ночью. Как Амору было привычно.

Когда водитель начал яростно ругаться с жителем деревни, Амор осторожно выглянул из-за кабины, разумно предполагая, что резкое движение может вызвать очень неприятную реакцию: люди напряжены, утомлены, боятся, нервничают, а поэтому едва ли контролируют себя, а следовательно адреналиновому толчку не смогут противостоять.

– Добрый вечер, Рутендо, – негромко, почти нараспев произнес он.

– Отец Амор! – воскликнул спорщик и яростно сверкнул глазами. – Вы же не пленник там?

– Я в полном порядке. – Амор неторопливо поднялся, давая остальным охранникам опознать себя, и спрыгнул на землю. – Господа военные были бесконечно любезны по отношению к нашим друзьям из месторождения и позволили мне отслужить у них замечательную и насыщенную службу. И потом вот – привезли обратно. Сержант Йорд, не окажете честь, не выпьете чая, перед тем как отправиться обратно?

В ответ прилетело угрюмое: «Нам нужно спешить».

Амор все-таки убедил его задержаться на несколько минут, попросил мальчишек, выглядывавших из-за плетня, принести пару бутылок воды. И сержант Йорд все-таки не спешил отправляться, а ждал благословения отца Амора – отца священника.

Тетушка Николь была одной из первых, кого Амор встретил в деревне. Она громко и со смаком причитала, что жить становится все тяжелей, вот уже и от военных не спрятаться, ни скрыться простым честным людям. Причитания она перемежала наставлениями своему племяннику, причем ее интонация оставалась неизменной – монотонной и ритмичной, отчего с трудом можно было различить, где она жалуется, а где бранит племянника и всех подростков скопом. Она же бросилась обнимать отца Амора, даже пустила слезу и засыпала его градом вопросов. Что там творится, хорошо ли обращаются с бедными, много ли стреляют рядом, правда ли, что на перекрестках трупы болтаются на деревьях, лежат под ногами, свалены в груды. И прочее. Отец Амор не отвечал. Он шел к приюту. Тетушка Николь, поняв это, отстала – она не любила это место очень сильно, время от времени шипела за спиной отца Амора, иногда плакалась ему в лицо, что столько людей с несчастными судьбами в одном месте навлекут несчастье на всех их. Отец Амор шагал туда; в его руке все болтались четки, он все перебирал их. Его голова была опущена, что творилось вокруг, он не особо замечал; отчего он решил, что в приюте сможет найти утешение, Амор не понимал, может, просто хотел убедиться, что приют и люди, нашедшие в нем пристанище, все еще там, что их не вытолкали взашей или чего хуже. Может, жаждал оказаться в обществе людей, которые уже пережили куда больше и переживали это месяцами, чем он за эти проклятые полсуток. Он выдохнул с облегчением, убедившись, что приют еще стоит, он по-прежнему набит битком. Его встретили десятки настороженных взгядов, в которых страх сменялся облегчением и ни в коем разе не надеждой. Амор погладил мальчишку лет двенадцати, сидевшего на крыльце, обхватив колени, и тот подался вслед за рукой, когда Амор поднял ее с его головы, словно рассчитывал продлить ласку. Кто-то решался приветствовать его, а для этого откашливался. Кто-то просто молчал, не обращая внимания ни на что вне той черной дыры, которая у него вместо души. Иными словами, отцу Амору было чем заняться.

За полночь он включил комм. Зарядки еще хватало, днем можно было бы раскинуть солнечные батареи, чтобы немного подпитать его. Но на пару часов должно было хватить. Амор отослал краткое сообщение Ясперу и приготовился ждать.

Через полтора часа майор Яспер Эйдерлинк изволил выйти на связь.

– Какого хрена ты хочешь? – хмуро спросил он.

– Расскажи мне, что происходит в центре, – попросил Амор.

– Каком к черту центре? – рявкнул Яспер. – Ты не даешь мне спать, потому что тебе хочется знать, что происходит в каком-то гребаном центре? Ты совсем ополоумел в своей глухомани?!

– И тебе здравствовать, брат Яспер, – ровно ответил Амор. Он смотрел на экран комма, изрядно потускневший и поцарапанный – непритязательная двухмерная игрушка, которой достаточно, чтобы связываться зо знакомыми, позволять им слышать свой голос, любоваться лицами, обмениваться новостями, а для всего прочего есть либо личное общение, либо собственная буйная фантазия. Комм был неприхотлив и настолько же надежен. Относительно достоверно передавал изображение, как сейчас, например – осунувшегося, тусклого какого-то, не лощеного, как обычно, злого и уставшего Яспера Эйдерлинка. Он, кажется, был похож и не похож на себя обычного; его хваленая выдержка пошла трещинами, от спокойствия остались ошметки, от давно привычного и стойко ассоциировавшегося именно с Яспером ленивого жизнелюбия тоже не осталось следа. Рубашка болталась на нем – а всегда сидела как влитая; Амору неожиданно захотелось улыбнуться, когда на память пришли его первые впечатления о Яспере Эйдерлинке: тот оказался исключительным щеголем, что было нормой в Африке и все-таки непривычно человеку, воспитанному в иной культуре, упрямо и уныло настаивавшей на примате духовного. Очевидно, даже Ясперу необходимы были не менее двенадцати часов личного времени в сутки, чтобы все-таки выглядеть презентабельно. Чтобы, по крайней мере, иметь желание выглядеть презентабельно.

Фраза, которую попустил себе произнести Амор, была миролюбива, произнесена миролюбиво, намерения, подстегнувшие его произнести именно эту фразу, тоже были вполне благопристойными, но Яспер расценил ее как сарказм. То ли личный опыт подсказывал ему, что в такой ситуации, после недружелюбного обращения невозможно оставаться спокойным, а хочется огрызнуться, нанести ответный удар, вцепиться в горло даже. И только то, что по другую сторону эфира сидел Амор – тот самый, которого Яспер знал давно и неплохо, сдержало его от того, чтобы взъяриться еще больше в качестве превентивной меры, накрутить себя и устроить скандал. И он угрюмо посмотрел в сторону, покосился на Амора, спокойно смотревшего на него, пожал плечами.

– Если бы, – буркнул он.

– Тебе нездоровится? – посерьезнев, спросил Амор.

Яспер поморщился.

– Ничего особенного. Можно подумать, ты полон здоровья и сил.

Амор пожал плечами.

– Мы все, наверное. Не думаю, что в наше время так просто не поддаться соблазну все усложнять и… – он сосредоточенно нахмурился и после короткой паузы продолжил наставительно: – деконструировать. А эти новомодные штуки плохо сказываются на пищеварении. А оно, в свою очередь, не способствует общему благосостоянию.