Чтение онлайн

Одной рукой Темный Вестник прижал мальчика спиной к стене, так что его ноги болтались в воздухе, а другой — потянулся к светящемуся карману, вытащил бутылочку, и огонек слабо замерцал в его длинных пальцах.

Он с отвращением позволил Йегуде-Лейбу свалиться на землю и засунул маленькую бутылочку подальше, в черную глубину своего плаща.

— Послушай моего совета. Ступай домой. Делай, что тебе говорят.

И, оставив скрючившегося в рыданиях Йегуду-Лейба на булыжной мостовой, Ангел Смерти повернулся и пошел прочь.

— Ничто не вечно на свете, — раздался из темноты голос Смерти. — Даже ты.

В ту ночь Йегуда-Лейб заснул скрючившись там, где свалился, — у входа в проулок. Блюма крепко спала по соседству с внучкой Ребе на возвышении в центре жабинской Большой синагоги. И даже Темный Вестник, который привык бодрствовать тысячелетиями, дотащился до кладбища и там провалился в сон, устроившись в пустой могиле и разогнав перед тем притаившихся в ней бесенят и гоблинов.

Но на другом конце леса, в притихшем Тупике, Исер Фрумкин лежал в своей постели под теплым одеялом и не мог сомкнуть глаз.

Пятнышко лунного света. Йегуда-Лейб, такой маленький и беззащитный. Лужа крови. Мертвый человек.

Только бы забыть, только бы выкинуть из головы!

Но сколько он ни ворочался, сколько ни пытался покрепче зажмурить глаза, все равно видел одно и то же: Авимелех валится на спину, ноги в сапогах распластались по истоптанному подтаявшему снегу, кровь вытекает. А в глазах — осознание. Понимание.

У Исера в локте еще отдавался гудящий звон сковородки. Чтобы отогнать ужасное видение, заглушить дрожь в руке, он щипал себя.

Он не хотел причинить зла этому человеку. Он просто хотел помочь.

Хоть бы перестать об этом думать, вспомнить о чем-то приятном, чтобы спокойно заснуть и немного отдохнуть!

Запахи приготовлений к шабату — теплого хлеба, жарящегося мяса… Пламя свечей… Сияние…

Исер заставил себя дышать ровнее, медленнее. Постепенно мышцы расслабились.

Вскоре он задремал.

Но за окном прихожей стояло дерево, и на ветру’ его голые ветви постукивали сучками-пальцами по оконному стеклу. А из спальни казалось, что это звякают шпоры.

Исер распахнул настежь дверь и уставился в пустоту.

Никого. Лишь тень дерева на стене колышется, покачивается в лунном свете.

Никого там нет.

Только дальше, где лестница спускается в отцовскую лавку, — темнота, густая, как пыль в углу. И ничего не разглядеть.

Он вернулся в комнату, дрожащими пальцами нащупал спички, чиркнул по коробку, чтобы посмотреть, что таится за темнотой.

Ну конечно же, ничего и никого. Ни в комнате, ни на лестнице, ни даже в отцовской мясной лавке внизу.

И все же он не верил своим глазам.

Воздух неподвижен, но свеча мигает, и плахи танцует на блестящих чистых лезвиях отцовских ножей.

Вообще-то Исер ясно ощутил это еще до того, как поднялся обратно: он не найдет покоя, покуда не сделает что-нибудь. Важное.

Но что? Что он может сделать?

На глазах выступили колючие слезы.

— Прости, — прошептал он неведомо кому. — Прости меня.

Нет, этого недостаточно.

Пламя свечи затрепетало, потревоженное его внезапным движением. На узкой лестнице тени обступили Исера со всех сторон, и Авимелех был тут, виден удивительно ясно, на вздыбленном вороном коне, черный тулуп во весь лестничный пролет, темные глаза сверкают над кустистой бородой.

Исер закричал, попятился, упал, уронил свечу, и она погасла, оставив тонкое перышко дымка.

Тени. Везде тени.

Нет, так не пойдет. Нужно что-то сделать.

Исер вскочил на ноги, выбежал из дома и снова запряг бедного измученного ослика.

Почти два часа добирался он до страшного места и продрог уже до костей.

Это оно, то самое место.

Но где же тело?

Непонятно было, что произошло. Свежевыпавший снег все запутал, все прикрыл. Лужи крови едва розовеют. Следы ног, копыт, колес расплылись, наполнились снегом. Вот тут свалился Авимелех, вот сюда оттащили тело, перевернули, подняли. А что потом с ним сделали?

И снова глаза Исера наполнились слезами. Его долгое путешествие по ночному лесу питалось надеждой достойно похоронить убитого — хоть он толком не знал, как это сделает. А теперь оказалось, что это просто-напросто невозможно.

Тяжело вздохнув, Исер выпрыгнул из двуколки, чтобы повернуть ослика обратно в сторону Тупика. А что еще оставалось?

Он уже готов был забраться в повозку и пуститься в безрадостный путь домой, но напоследок взглянул через плечо на роковое место — и заметил какой-то бугорок на розоватом снегу. Подошел, нагнулся и вытащил тяжелую от застывшей крови тряпку. Красный шерстяной шарф Йегуды-Лейба.

Вот так и получилось, что с первыми рассветными лучами Исер Фрумкин, продрогший до костей, стоял на кладбище в Тупике над неглубокой ямкой, которую ему с трудом удалось вырыть.

Он бережно сложил шарф и положил в ямку.

— Прости, — сдавленно прошептал Исер Фрумкин и, не зная, куда деть руки, засунул их в карманы.

Что это? Пальцы нащупали что-то холодное, маленький кружочек металла.

Ну да, конечно. Монета, которую дал ему Йегуда-Лейб. Странная монета, он таких не видал: на одной стороне — открытый глаз, на другой — закрытый.

Нельзя ее себе оставлять, неправильно.

Исер осторожно нагнулся и положил тусклую стертую монету на красный шарф, закрытым глазом вверх. Все верно, так и надо.

Смотреть на это — пропитанный кровью шарф, навеки закрытый глаз — было тяжело, и Исер лихорадочно закидал могилку землей.

Все. Готово.

Больше ничего сделать нельзя.

Не оглядываясь, Исер Фрумкин спустился с холма и отправился домой — спать.

Всходило солнце.

Скрип тяжелой двери. Журчание голосов.

Утреннее солнце.

Закрытые веки Блюмы наполнились теплым янтарным светом, но когда она наконец заставила себя открыть глаза, то немедленно об этом пожалела.