Чтение онлайн

Издали послышались легкие множественные шаги, и в распахнувшуюся дверь стали заходить люди в удивительных старинных одеждах: в царских коронах и мантиях, украшенных драгоценными камнями, в шитых золотом облачениях священнослужителей, в скромных черных рясках и бедных рубищах, а иные в белых рубашках, причудливо украшенных ярко-красным узором. Это была кровь, но не засохшая бурая, а как будто свежая, с блеском переливающаяся на свету. Вошедшие принесли с собой разные, не перебивающие друг друга запахи: росную свежесть, сладкий фимиам сухой курящейся смолы, царские ароматы духов и благовоний. А от иных веяло земляникой, сосновой стружкой, свежим, только что выпавшим снежком или ласкающей сквозной легкостью, разлитой в весеннем ветре.

На выразительных лицах вошедших был написан один и тот же тревожный вопрос; что, как больной? Стоящие возле постели обменялись с ними взглядами, кивнули на стены, по которым ползли мучившие больного кошмары. Никто не сказал ни слова, но те и другие как будто говорили друг с другом. Всем было ясно, что больной плох, однако не все еще потеряно — можно надеяться, отрава и на этот раз сгорит в очистительном кипении его крови. В организме больного еще есть здоровые, незараженные клетки, с которых должно начаться выздоровление. Так бывало и прежде: они начинали бурно действовать и спасали весь организм. Главная же опасность заключалась в том, что на пике болезненного процесса здоровые клетки тоже подвергаются риску заражения. И если в какой-то момент все они, вплоть до последней, окажутся отравлены — тогда конец всему...

Вошедшие это знали. Легкими шагами, чуть шурша длинными одеждами, они стали один за другим подходить к больному. Соболезнующий старец в черной рясе, за которую зацепилась сосновая стружка, долго стоял возле постели, а потом положил на пылающий лоб больного свою невесомую, как засохший осенний лист, руку. Больной стал дышать ровнее и простонал что-то невнятное, но выражающее удовлетворенность — как страждущий ребенок, которого приласкал тот, кого он любит. Потом подходили другие: мужчины и женщины, в княжеских и в бедных одеждах, а то и просто в белых рубахах, на которых переливалась светящаяся кровь. Худая стремительная женщина в красной кофте и зеленой юбке погладила больного по щеке, а другой щеки коснулась маленькая старушка с сияющим радостью лицом, но плотно закрытыми глазами. Очевидно, она была слепа. Потом к больному подошел очень высокий человек в древнерусской кольчуге и шлеме, похожий сложением на политика Луковенко; точнее, это Луковенко был похож на него, потому что воин, судя по всему, жил во времена Святой Руси. Он взял безвольную руку больного и положил ее на свой меч, прикрепленный к поясу. Через несколько секунд рука уже не висела как плеть, а слегка сжалась на рукояти, словно почувствовав в себе какую-то силу. И еще один из пришедших, тоже древнерусский воин, взял другую руку больного. За его плечом неслышно встала женщина в княжеской одежде — она двинулась вслед воину, как могла двинуться жена за любимым мужем. И тут же кто-то сказал то ли больному, то ли девушке, видящей все это во сне: «Пора вставать!» И девушка открыла глаза.

3

Я проснулась с таким чувством, словно мне предстоит что-то сделать, как-то измениться. Наверное, пришла пора заканчивать с тем подвешенным состоянием, которое длилось у меня ни много ни мало восемь лет. И снилось мне что-то важное, хотя суть сна забылась — я только помнила, что все ждали решения какого-то важного вопроса, и сама я тоже за это переживала. Можно было бы еще заснуть ненадолго, чтобы узнать, чем кончилось. Но кто-то — наверное, мама — сказал надо мной, что пора вставать.

Впрочем, это была не мама, она сама еще спала крепким предрассветным сном. До звонка будильника оставался целый час, но я не чувствовала себя недоспавшей. Наоборот, во мне словно плескалась какая-то бодрость, собранность, как у человека, который принял решение. Хватит уже висеть между небом и землей, пришло время ощутить под ногами твердую почву.

Я решила начать свой дворницкий труд пораньше, а потом пойти к Вальке, чтобы пустила меня на часок-другой за компьютер, который ей привезли недавно от фирмы, доставили прямо на дом. Наверное, для работы, хотя в Валькином характере скорее играть во всякие там «стрелялки». А мне надо было зайти в интернет, посмотреть что-нибудь по модельерской части. Училище, где готовят модельеров, или... нет, я еще не достаточно воспрянула духом, чтобы подать заявку на очередной конкурс авторской одежды, но уже приготовилась стряхнуть с себя зимнюю медвежью спячку. Пора вставать.

Дверь мне открыла Валькина бабушка, которую я знала с тех пор, как начала сознавать самые простые вещи: двор, песочница, формочки, другие дети. А вокруг песочницы — скамейки, на которых сидят и разговаривают наши мамы и бабушки. Одна толстая старушка кричит на Вальку громким и хриплым голосом: «А ну выплюнь песок!» — но Валька ее почему-то вовсе не боится. Со временем все мы, девчонки нашего двора, узнали, что баба Тося хоть и шумная, но добрая. В четвертом классе ее приглашали к нам в школу рассказывать о Великой Отечественной войне. Оказалось, она была в то время зенитчицей. Но складно говорить у нее не получалось: она все вздыхала, крякала да потирала свой мясистый нос. Учительнице пришлось вытягивать из нее каждое слово.

— Входи, — сказала баба Тося все тем же знакомым мне хриплым голосом, каким когда-то кричала «Выплюнь песок». Разве что потише, потому что теперь ей было уже хорошо за восемьдесят. И пахло от нее каким-то лекарством, а еще горьковатым запахом старческого тела, отжившего свое. Но чистого — значит, Валька и ее мать часто купали бабушку, меняли ей белье. Это был добрый знак, что Валька еще не совсем спилась.

— Здравствуйте, баба Тося. Валентина дома?

— Дома, — кивнула она, — только спит сейчас твоя Валентина. Да ты зайди, посиди.

— Так долго спит? — Я удивилась: было уже около трех часов дня, для меня — время закончить работу на двух дворах и в двух подъездах. Если я и думала не застать Вальку, так только потому, что она могла уйти в свою фирму. Впрочем, последнее время подруга туда как будто и не ходила — я часто видела ее во дворе в самое что ни на есть рабочее время.

— Давай чаю с тобой попьем. А тем временем Валька оклемается, — сказала бабка.

Значит, подруга пьяна, подумала я. Надо было попрощаться и зайти в другой раз, но мне стало жаль бабу Тосю — ей бы на правнуков сейчас любоваться, а не ломать голову над тем, как быть с выращенной ею здоровой девкой, не проспавшейся к четвертому часу дня... Вслед за старушкой я прошла на кухню.

— Все работаешь? — Баба Тося уже не выходила из дому и, значит, не могла видеть меня на рабочем месте. — Ну и правильно. А ничего, что дворник? Кавалеры не брезгуют?

Я пожала плечами — не хотелось говорить о том, что брезговать некому по причине отсутствия кавалеров. И на бабу Тосю я не обиделась. Такой уж она была человек — и о себе все как есть расскажет, и про других спросит, не выбирая выражений.

— А Валька не столько работает, сколько пьет, — подтверждая мои невысказанные мысли, продолжала бабка. — В фирму эту самую ходит через два дня на третий. Когда придет, когда не придет — все равно зарплату ей платят! Ну и разбаловалась...

— Она все секретарем работает? — полюбопытствовала я, вспомнив, как мы, девчонки, дивились Валькиной професии.

— Одно время посуду мыла, а сейчас другую женщину наняли. А Валька когда чего... пойти там куда, покупку какую приглядеть. На подхвате она, одним словом.

— И сколько ж за это платят?

— Хорошо платят, — подняла голову старушка, радуясь и гордясь, что может так ответить. Ей давно хотелось погордиться внучкой, и вот наконец есть повод...

— А сколько, если не секрет?

— Вот, гляди — видишь, кухня у нас новая? А в комнате у Вальки окна сделали белым, ну эти, как их — еврейские, что ли...

— Евростандарт? — догадалась я. — Рамы из пластика?

— Во, во, из пластика! И шкаф еще у ней дорогой, и шубу хотят вторую купить. Одна есть, козликовая, а теперь из норки!

Мне стало интересно, что значит «хотят». Было в этом слове нечто цепляющее мой женский, точнее, еще девчоночий слух. Хотят — значит, рядом с подругой есть кто-то еще, у них общие дела, какие-то жизненные связи. Но почему тогда Валька пьет, если кто-то небезразличный ей (с иным она, уродившаяся прямолинейностью в бабку, не стала бы знаться) думает о том, чтобы купить ей новую шубу?