Чтение онлайн

— Если это ее собственные деньги, — закричал Скруб, сообразив механику подарка, — то почему вы не купили мяса или молока? Почему вы принесли эту чепуху? Или вы привыкли делать подарки женщинам за их собственный счет?

Он пошел в наступление на Смелта, размахивая букетом, который он держал как веник. Из дверей выглядывали люди. Смелт приготовился быть битым. Его выручила Анна.

— Успокойтесь, Скруб, — сказала она, взяв пешехода за рукав. — Дело касается меня. Я сама могу защитить себя.

Этот человек пока не сказал ничего плохого. У меня нет повода его бить. Пусть уходит и уносит цветы.

— Мне жаль, что вы так приняли мой подарок, — с горечью сказал Смелт.

Но Скруб повернул его к выходу, и он понял, что ему лучше уйти. Скруб погнался за ним, подстегивая его букетом, как корову, забравшуюся в неподходящее место.

Смелт шел не оглядываясь. Его путь был усеян цветами, с той разницей, что цветы эти сыпались после его прохода, отскакивая от его зада.

Когда Скруб, выгнав его на лестницу, вернулся к Анне, он был в веселом и спокойном настроении и снова мог свободно говорить на английском языке.

— Это был паук, — сказал он, значительно показав в сторону лестницы, — противнейший паук! Вы и не догадываетесь, какие у него были планы насчет вас…

— Догадываюсь… — ответила Анна.

В списке компании «Стикс» Тарт отметил ученого, потерявшего зрение при работе над своим изобретением. Этот признак мог относиться лишь к небольшому кругу лиц. Не был ли это Гелл Синтроп, ради которого он приехал в Америку? И если это был он, то почему он выбрал именно смерть под колесом?

Синтроп состоял профессором университета в Оклахоме. При университете была лаборатория его имени. Тарт, отправившись туда, узнал лишь, что профессор уже пять месяцев не посещает университета. Он разыскал его частное жилище в доме, состоявшем из квартир для холостяков и небольших семейств. Он отрекомендовался иностранцем, приехавшим в Оклахому специально, чтобы поговорить с профессором, но слуга, открывший ему дверь, встретил его как личного врага.

— С профессором нельзя разговаривать, — объявил он, загораживая ему путь. — Профессор кончил разговаривать. Он ослеп. Он в отставке. Какие могут быть с ним разговоры?

— Но я приехал издалека, — сказал Тарт. — Я сделал несколько тысяч верст…

— А кто вас просил их делать? — вскипел слуга. — Зачем вас принесло? У всех вас один ответ: профессор Синтроп — гений и вам надо с ним поговорить. Точно с гениями обязательно надо разговаривать? Да и кто вам сказал, что он гений? Я неученый человек, а знаю, что гением у нас сейчас Эдисон, и значит, место занято. Но вам этого не втолкуешь. Вам хочется говорить с профессором. А обо мне-то вы подумали? Есть у меня время на ваши разговоры с профессором? Ведь я вас не знаю. Я не могу оставить вас наедине с слепым человеком. Я должен сидеть и смотреть, чтобы вы вели себя хорошо и не лазили по ящикам за чертежами. А в это время моя работа будет стоять? Ведь я у профессора один: я и подай, и принеси, и налей, и подотри. Мне не разорваться!

— Нет, господа, — продолжал он, точно отстраняя целую толпу посетителей, — уезжайте домой. Предоставьте мне знать, кто гений и кто не гений. Решительно объявляю: у меня нет времени на разговоры, меня тошнит от разговоров.

— Скоро ли ты, Эварт? — послышался голос из глубины квартиры, жесткий рупорный голос, от которого слуга вздрогнул и заерзал на месте. — С кем ты там? Я жду.

— Слышите? — спросил слуга, понизив тон. — Это профессор. Гений орет, чтобы ему дали есть. Неприятный голос у гения. Надо идти.

И так как Тарт продолжал стоять перед дверью, к нему неожиданно вернулась его прежняя злость.

— Нельзя, нельзя! — прокричал он на высоких нотах и захлопнул дверь. — Сколько раз вам повторять…

Судя по переменам настроения, этот человек был достаточно бестолков. От него можно было ждать, что через полчаса, он заговорит иначе. Тарт, вместо, того чтоб спуститься вниз, поднялся этажом выше и стал ждать.

Немного погодя дверь Синтропа открылась снова, и Эварт вышел на лестницу с обеденными судками в руках. Голос изнутри квартиры кричал что-то вдогонку.

— Сейчас, сейчас, — оказал Эварт в дверь, которую он для скорости прикрыл, но оставил незапертой. — Не волнуйтесь, профессор. Через три минуты обед будет на столе.

— Жрет и жрет… — ворчал он, спускаясь по лестнице. — Делать ему нечего, оттого и жрет. Наедается за все предыдущее.

Тарт отворил дверь и вошел в квартиру. Во второй комнате у стола с неубранной посудой сидел человек, лысый, с массивным прямым профилем, и шарил руками по скатерти, ощупывая еду и бутылки. Он сопел и урчал, не находя того, что ему требовалось.

Стол был круглый, с барьером по краям, чтобы тарелки во время его поисков не валились на пол. Мутные стаканы, грязные вилки, скатерть со следами соуса показывали, что переутомленный Эварт считал эту сторону дела второстепенной.

Синтроп нашел бутылку, которую искал. Он налил себе вина, держа пальцы левой руки внутри стакана, чтобы чувствовать уровень жидкости. Затем, не вытирая пальцев, он разыскал сыр и отрезал себе кривой ломоть. Рыбья чешуйка прилипла к сыру с одного краю. Он выпил и закусил и, проглотив чешуйку, почувствовал посторонний вкус.

Эварт мог прийти каждую минуту. Надо было приступать к разговору. Тарт пошевелился, чтобы дать о себе знать.

— Это ты, Эварт? — спросил Синтроп. — Отчего от сыра пахнет селедкой? Ты опять не мыл тарелок?

— Я не Эварт, — сказал Тарт. — Я другой человек. Я пришел по делу и нашел дверь открытой…

Синтроп, обнаружив около себя чужого человека, не скрыл неудовольствия. Он сердито вздохнул и опустил руку в карман.

— Я ничего не могу поделать с болваном, который оставляет двери открытыми, — сказал он, вертя в руках предмет, который он вынул из кармана. — Мой Эварт — безнадежный болван и переделывать его поздно. Но я могу проучить болванов, воображающих, что в квартиру слепого человека можно входить не постучавшись и расхаживать как у себя дома.

Тарт услышал треск, точно щелкнул тугой электрический выключатель, и почти сейчас же лицо Синтропа и стены комнаты начали мутнеть перед его глазами. Он протер глаза, с неприятным ощущением человека, у которого зрение шалит. Но предметы продолжали мутнеть. Чернота клубами расходилась в воздухе и закрывала их от него. Затем, в сомкнувшейся тьме, он перестал что-либо различать. Он видел только, что чернота продолжает сгущаться. У него было чувство, что он потерял зрение.

Голос Синтропа привел его в себя.