Чтение онлайн

В общем зале было тепло от камина. Я сидел, вдыхая табачный дым, и слушал пьяные разговоры. Мысли о семье лезли в голову сами по себе: я вспоминал маму и понимал, что больше не услышать мне её причитания, не увидеть улыбку Норы, не загнать мелких в школу. Перед глазами постоянно всплывал наш последний вечер: вот я стою, читаю стих ко дню святого Нюхи, а семья за столом хлопает. Наконец, воспоминания померкли, и я заметил чей-то плащ и услышал странный и необычный говор его обладателя:

Как дьявол Молот был не в духе

И посягнул на род людской.

Но отлизал он… Нюхе!

Обижен…

– Заткнись, блаженный! – раздался пьяный вопль откуда-то из глубины зала, и тогда говоривший, процедив сквозь зубы крепкое ругательство, плюхнулся на стул рядом со мной.

Признаться, то, что хоть кто-то здесь говорит о Молоте Баке, меня воодушевило. Возможно, этот господин выслушает меня. Он мне напоминал священника. Пусть кроме нашего дьякона и того, с которым спорил студент в детстве, других я не встречал, но схожая одежда – плащ с фибулой-змеёй, кусающей себя за хвост, чёрные сапоги, которые снабженцы Синода выдавали всем духовникам раз в год, и широкие шаровары – наводили на мысль о принадлежности незнакомца.

Однако его состояние, как говорится, немного не доводя до положения риз, не пристало служителю церкви. Впрочем, мне было всё равно, я просто хотел выговориться:

– Ваше преподобие… Молот Бак Заставницу сжёг… Это вот туда… – Я махнул на одну из стен кабака.

– Не закусывал, что ль? – ехидно перебил священник. – Ты такое не болтай: быстро загребёт наш батюшка-князь и втопчет в грязь да на коновязь. Будешь на сковородке, словно язь…

Собеседник явно бредил, но заливаться алкоголем не переставал.

– А ты непьющий? Или неимущий?

– Второе, – ответил я, раздражаясь от его попыток всё рифмовать.

– Это поправимо, – шепнул он, подмигнув, а затем продолжил криком: – Народу нужно пиво!

Тот же пьяный голос, что до этого осадил гостя, послал его куда-то во второй раз. Но вскоре неприглядного вида женщина всё же принесла пойло.

– Пей, юноша, пока не загребли хорунжие!

Я благодарно кивнул и пригубил. Должен сказать, что все разговоры о слабости пива – брехня. Нет, может, где-то и варят такое, но конкретно в этом кабаке оно било мощно и жёстко.

– А чего ты про Заставницу говорил?

– Молот Бак сжёг. Чертей, малых Молотов его своими глазами видел.

– Это тебе до князя надо, я сам пытался вразумить, да плетью будут бить – экая наклада!

– Никто не верит?

– И не поверят, пока самих не повесят… Я ведь давно о пришествии Молота Бака говорил, ещё полгода назад! Мне тогда дух сказал – придут искатели чудес! Вот и пришли! А до сих пор никто не верит!

Священник пошёл вразнос; он уже не пытался говорить со мной, а орал на весь кабак, вставляя условные рифмы. В другой ситуации, может, мы бы и сошлись с ним на любви к сочинительству, но…

– Молот снизойдёт с небес,

Будет алкать он чудес,

Свет убьёт его чертей,

Вот-те круг и вот-те змей!

Закончив декламировать, священник сорвал с себя фибулу и вознёс высоко над головой. Однако внимание окружающих уже было приковано к входной двери: там стояли два стражника при полном параде – в тёмно-зелёных шинелях, боевых кепках, широких штанах и кирзачах. За ремешок были заткнуты посеревшие перья с металлическими остриями; раньше их использовали то ли для кровопускания в полевых условиях, то ли для различия отрядов. Впрочем, сейчас думать о них времени не было: стражники, расчищая себе путь прикладами, прорвались к незадачливому рифмоплёту и жёстким ударом уложили того на пол.

– Имя?! Год рождения?! – взревел один из них.

– Пыля Яркокосмый… Ай, да не бейте! – завопил вмиг протрезвевший священник. – Родился в три тысячи шестом… Ай!

– Пыля Яркокосмый, вы обвиняетесь в умышленном очернении Гвардии Княжества и в распространении слухов тревожного характера!

Протараторив, видать, приевшуюся за последнее время фразу, стражник поднял обессилевшего Пылю и, связав ему руки бечёвкой, повёл на выход. Я остался сидеть один с двумя полупустыми пинтами и без слушателя. Когда я допил своё пиво, осознание всего ужаса ситуации наконец дошло до меня. Наверняка последней каплей было задержание Пыли, что было явной глупостью со стороны князя и бедой всего города. Они не хотели верить и делали всё, чтобы не услышать слов правды. На глаза навернулись слёзы, и внутри без того душного и сырого помещения стало совсем невозможно находиться. Я взял недопитую пинту Пыли и прислонил ещё холодное стекло ко лбу, а затем залпом осушил её. Слёзы всё не унимались, и тогда я, дабы не привлекать лишнего внимания, вышел на улицу.

Хоть здесь воздух и был свежее, лучше от этого не стало. Слегка пошатываясь, я побрёл во внутренний двор кабака, улёгся на мягкое сено и тихонько заскулил – сейчас это казалось мне лучшим выходом… Когда полегчало, я отправился спать, и, как я и боялся, мне снилась семья…

Наутро меня разбудил Заш, мы умылись и направились к Григи. На проходной пришлось немного подождать, но когда пришёл сам хозяин, дело пошло быстрее. Он сразу повёл нас в столовую, накормил, потом показал, где баня, и, наконец, пригласил в кабинет. Надо сказать, мама скромничала насчёт Григи, постоянно рассказывая, что он, мол, обслуживает транспорт, в небольшой мастерской – не более того. На деле у него в цехах собирали броневики!

Кабинет соответствовал серьёзности предприятия: узорчатые обои на стенах, трофеи хозяина – от хитиновых пластин собров до рыбьих чучел, деревянный приятно пахнущий стол с зелёным сукном, канцелярские принадлежности – в общем, все приметы богача, как его описывают в книгах. Сам Григи был весьма не молодым, жирным мужиком, но с лицом не холёного господина, а человека, который честно отработал всю жизнь. По всему было видно: «вес» тот заслужен.

– Итак, говоришь, Заставница сожжена?.. Да, слыхал, что видели какой-то дым, думали от посевных работ… В общем, вы на эту тему не распространяйтесь. Место я вам дам, ты, Йоха, будешь на штамповке стоять – там мастера всему научат, а Зашен за тележкой – заготовки между цехами возить… Платить будем, а сколько – об этом лучше в бухгалтерии… Та-ак. Вроде всё. Про Заставницу постараюсь князю сказать. И мать, говоришь, померла?

– Да.

– Жаль. – Григи мрачно уставился куда-то в угол, словно вспоминая что-то. – Очень жаль…

Разговор выдался настолько не понятным, что опомнился я уже в бухгалтерии. Там мне рассказали про доход, но мне было всё равно. Интереснее было в самом цеху; там меня сразу же отдали мастеру Маку. Он был грузным, всё время курил и, казалось, не обрадовался мне – мол, сбросили молокососа в свободные руки… Впрочем, он действительно учил. Показал станок, объяснил, куда надо жать, а куда – не стоит, словом – рассказал все, что требовалось, и под конец дня я уже отштамповал первую партию щёчек броневика.

На второй день мне никто не помогал; лишь иногда Мак подходил проверить партию. Признаться, работа была сложной, каждую заготовку приходилось сверять со стандартом, затем опять отправлять на станок, с силой жать на рычаги и опять сверять… Руки болели неимоверно, но думать о Молоте Баке и времени не было. Одно успокаивало: Григи пообещал разобраться. Лишь за обедом да ночью возвращались старые мысли. Шутка ли: за те шесть дней, что я работал в цеху, я ни разу не взглянул на звёзды! А мне их так не хватало! Так бы и продолжалось, если бы однажды к нам в цех не пришла стража. Работяги даже и ухом не повели: видимо, такие визиты были здесь обычным делом. Но я почему-то понял, что идут именно ко мне: может, потому, что я весь день не видел Заша.