Чтение онлайн

Пишу ли я по тридцать стихотворений в месяц до сих пор? Нет, не пишу. Через некоторое время я поняла, что такими темпами недолго сойти с ума. У меня в голове постоянно гудели рифмы. Они не выключались ни на минуту, толкались и жужжали, как рассерженные пчелы. Я почти видела, как передо мной в воздухе проплывают начальные строчки стихов – прекрасных стихов, – но у меня не было физических сил с ними работать. Процесс творчества настолько меня выматывал, что я чувствовала: еще немного, и я упаду.

И я разуверилась. По сути, что произошло со мной в музее Цветаевой? А то, что у меня в голове вдруг включился яркий свет и я увидела все те границы, которые подсознательно нагородила вокруг процесса творчества. Например, я убедила себя, что нельзя самому вызывать вдохновение (можно только смиренно сидеть и ждать, когда оно тебя осенит), нельзя писать о пустяках, нельзя писать много стихов без снижения их качества… Но пример Цветаевой вдруг наглядно доказал мне, что все это чепуха – и что эти барьеры существуют только в моем сознании. И их смыло огромной приливной волной, дав источнику внутри меня работать с той продуктивностью, на которую он в действительности способен. Однако оказалось, что на такое не способно уже мое тело.

И я снова вернула границы – в целях спасения рассудка. Теперь я вновь пишу максимум два стихотворения в месяц и жду вдохновения, как манны небесной. Но я все время помню, что это мой осознанный выбор – играть в существование границ. Что я делаю это с какой-то целью. Что я в любой момент могу отменить границы и начать писать больше и лучше – если буду уверена, что выдержу это физически (а попробуйте-ка круглосуточно получать высоковольтные разряды тока).

Мне становится немного неуютно, когда я думаю, каких высот можно достичь, если последовательно пройтись по самым темным углам своего подсознания и отключить рычаги, отвечающие за установки «в двадцать лет нельзя писать глубокие стихи, потому что мало опыта», «нельзя собирать тысячи комментариев на DeviantArt, если три месяца назад впервые взял в руки карандаш», «нельзя победить на конкурсе ювелиров, если только позавчера узнал, что такое швенза и круглогубцы».

Конечно, есть вершины, которые не взять без реальных часов практики. Но, похоже, есть и горы, которые мы не берем, потому что искусственно завысили их для себя в десять раз. Можно, действительно можно жить в самостоятельно смоделированной реальности. В реальности, где нормально писать по тридцать отличных стихотворений в месяц или продвигаться в рисовании семимильными шагами – просто потому, что ты поверил, что это возможно. Но это мысль настолько далекоидущая и приложимая ко стольким сферам, что я боюсь ее думать. Вспомню раз в полгода – и снова убираю на полочку.

Очень страшно брать ответственность за свое легкое, веселое, блестящее творчество, которое – как оказывается – зависит от границ в голове сильнее, чем можно подумать. Потому что, взяв ответственность за творчество, придется брать ответственность и за всю остальную жизнь.

А вы к этому готовы?

Сегодня я: ___________________________________________________________________________________________________________________________

________________________________________________________________________________________________________________________________________

________________________________________________________________________________________________________________________________________

Рисование и вообще творчество я особенно люблю за то, что в процессе у меня нет вопроса: зачем все? а нужно ли? а хочу ли я? а этого ли я хочу?..

Оно самоценно, и оно очень ценно. Дополнительной радостью прилагаются моменты, когда какие-нибудь люди вокруг заражаются моим счастьем и тоже начинают творить. Это наполняет творчество смыслом с горкой, на зиму и про запас.

Вчера пришла в гости подруга, достала папку и говорит: «Я насмотрелась на тебя и вспомнила, что сама давно хотела научиться рисовать, посмотри, что я тут нарисовала!»

И я вспомнила, как сама начала рисовать. Я долго думала, что рисуют художники, поют певцы, стихи пишут поэты и так далее (корова говорит «му», а собака – «гав»). А раз я – не они, то мне этого всего делать не положено.

А потом я подружилась с художниками. И оказалось, во-первых, что они живые люди. А во-вторых, если я к ним прибегала полная идей и кричала с порога: нарисуйте вон то и вот это, чтобы вот так и вот эдак, – они отвечали: «Сама нарисуй». Как так? Вы же художники, а не я. Художники рисуют… Первый раз я опешила. Другой раз опешила. На третий пошла учиться рисовать.

Потому что оказывается – кто рисует, тот и художник.

Сегодня я: ___________________________________________________________________________________________________________________________

________________________________________________________________________________________________________________________________________

________________________________________________________________________________________________________________________________________

Так получилось, что я с самого начала поняла, как мало в творчестве вдохновения. Чудовищно, катастрофически мало; творчество – это каторжный труд, и за каждый порыв вдохновения художник платит днями непрерывной работы. Это начинаешь понимать, когда переходишь через рубеж нескольких сотен часов.

Когда ты пишешь идеальную строчку, и у тебя подрагивают пальцы от удовольствия. Когда после того, как бросаешь ручку на стол, дышишь так, словно пробежал несколько километров в гору, а не написал три предложения очередной миниатюры. Когда ты склеил крошечный макет, а тебе хочется встать на колени перед столом и разрыдаться, потому что так больно и так хорошо, будто вырвал что-то изнутри. Когда ты дошел до экстаза в половину третьего ночи, с температурой под сорок переводя философскую лирику – и написал гениальное стихотворение, которое может родиться едва ли не раз в жизни.