Чтение онлайн

Быстро вызвали доктора. Крупная, громкоголосая, слишком самоуверенная женщина очевидно решила проверить, не аппендицит ли у меня. (Тычок в живот. «Здесь больно?» Еще тычок. «А как здесь?») Через несколько минут такой диагностики у меня заболело все. Наконец, вероятно решив, что совершенно бесполезно таким образом массировать всю поверхность моего живота, она отказалась от этой затеи.

Я чуть было не умер в этой маленькой деревне. И хотя я выжил, с этой болезнью для меня умер тот счастливый мир, который я знал в первые девять лет моей жизни. Все, что я «ясно» помню о возвращении домой в Телеаджен, — это продолжительные периоды бреда: я видел папу, читающего мне «Гекльберри Финна» Марка Твена, и пьяные припадки отца Хакка, который приходил ко мне ночью в ужасающем наряде.

— Я не хочу быть пьяницей! — кричал я, сражаясь с бредом. — Я не хочу быть пьяницей!

Наконец, я стал ассоциировать «любое» необычное состояние ума с бредом. Расширение души, которое до этого времени часто проявлялось у меня ночью, теперь наполняло меня невыразимым ужасом. Из-за этого страха я начал сознательно подражать нормальному поведению окружающих. На протяжении большей части десятилетия меня угнетали чувства неуверенности и сомнения, поэтому я страстно стремился доказать себе любым путем, что я не ненормальный.

Доктор Стройи, педиатр из Бухареста, наконец диагностировал мое заболевание как колит. Он запретил мне есть все молочное и назначил успокаивающую диету из отварных продуктов, что почти полностью лишило меня всякого интереса к пище. Когда я достаточно оправился после болезни, родители решили отправить меня в Швейцарию, которая славится своим здоровым климатом. Доктор Уинтроп Хейнс, мой крестный, рекомендовал небольшой англо-швейцарский пансион, в Чезьере — горной деревне во Французской Швейцарии, где одно время учились его собственные сыновья. Эта школа была названа, возможно, несколько претенциозно «L'Avenir» («Будущее»).

Мое пребывание здесь на протяжении долгих восемнадцати месяцев было довольно унылым. Когда меня привезли в школу, мне исполнилось всего девять лет. Я никогда прежде не жил вдали от семьи и не владел французским (язык, на котором обычно говорили в школе). Большую часть времени пребывания в этой школе я скучал по дому. Все время меня осаждали разные, довольно серьезные болезни, причиной которых был колит.

Школу «Лявенир» содержали доброжелательные супруги мистер и миссис Джон Гемпшир. Мистер Гемпшир был англичанином, а его жена, которую мы, дети, называли ласковым именем Танте Би (Тетя Беатрис), — франко-швейцаркой. Ученики являли собой смешанное сборище швейцарцев, англичан, американцев (я), итальянцев и французов.

Несмотря на мою удрученность, пребывание в школе имело свои хорошие стороны. Школа находилась в удивительно красивом месте. На противоположной стороне долины вырисовывались контуры знаменитых Альп, Ле Дан дю Миди. Зимой мы каждый день катались на лыжах. В теплое время года часто прогуливались цветущими пастбищами и тихими рощами, столь характерными для Швейцарии. Я даже сегодня вспоминаю стада коров, проходящих мимо нашей сельской школы ранним утром; их колокольчики мелодично позванивали.

Наконец я тоже научился говорить по-французски, и мне стало легче осваивать непривычные условия жизни. Учителя, которые теперь могли общаться со мной, все больше меня любили. (Взрослые были растроганы главным образом тем, что я обращался с ними как с «людьми».) Даже наш невозмутимый учитель немец, которому я казался просто тупым, поскольку не говорил по-французски, в конце концов растаял.

Моя продолжительная болезнь совпала по времени с развивающейся политической болезнью Европы. В Вене, где мы с мамой останавливались на пути в Швейцарию, друзья предупредили нас, чтобы мы не критиковали нацистскую Германию. Это было допустимо только в безопасных местах и только шепотом. В то время Австрия еще не была аннексирована, но повсюду можно было видеть марширующих нацистских офицеров, провоцирующих людей нацистским приветствием «Хайль Гитлер!» («Хай», — отвечал я, небрежно помахивая рукой.) Собирались грозовые тучи. В этом хвастовстве задир и хулиганов видно было высокомерие людей, вообразивших, что они безнаказанны. А повсюду в сердцах мирных людей нарастал страх.

В школе «Лявенир» учился и мальчик-итальянец. Он был на голову выше многих из нас и хвастун. Гидо старался снискать наше расположение, громко смеясь по всякому поводу и без повода. Но он был задирой, и никто не любил его. К тому же он был ярым сторонником итальянского диктатора Муссолини (довольно естественно, принимая во внимание его грубость). Нам никогда не позволялось забывать о «славной» победе его страны над бедной и отсталой Абиссинией.

Маленькие зубцы на большом колесе! Но эти малые зубцы обеспечивают вращение колеса. Отдельные хулиганы, каждый из которых сам по себе ничего не представляет, сбившись вместе на исторической сцене, вообразили, что сама судьба наделила их властью изменить мир. Для них то был звездный час. Такова сила массовой истерии, которая быстро охватила многих, прежде миролюбивых граждан, которые стали маршировать повсюду и вести себя как маленькие диктаторы.

Один из наших австрийских друзей в Телеаджене, довольно симпатичный, первый раз приехав туда, тоже схватил лихорадку заносчивости. С той поры любой нормальный разговор с ним стал невозможным; все его разглагольствования представляли собой непрерывный поток хвастовства: «Мы Немцы!», и казалось, вот-вот начнется поход, чтобы покорить всех людей и их собак.

Я думаю, главной слабостью этого человека было то, что у него просто не хватало чувства юмора. Я никогда не встречал хулигана, обладавшего чувством юмора. Я не имею в виду, что они не могут смеяться над людьми; это они делают довольно охотно. Дело в том, что они не умеют смеяться вместе с другими. Конечно, было очень заметно отсутствие юмора среди тех, кто поддался болезни нацизма.

Я порой удивляюсь тому, насколько существенную роль отсутствие чувства юмора играет в законах развития тирании. Кажется, что первыми к тирании приходят хулиганы — садисты, люди умственно неполноценные, мстительные и преступные. Потом, по мере распространения духа высокомерия, в этот поток вливаются люди с добрыми намерениями, но почти лишенные чувства юмора. Наконец в этот поток вливаются люди с благими намерениями, но глупые. В этот момент всякому человеку с нормальной системой ценностей остается только спасаться бегством, уходить в подполье либо хранить полное молчание перед лицом повального сумасшествия. Либо — он может смеяться.

Однажды вечером, в Германии, известный актер-комик вышел на сцену перед большой аудиторией. Щелкнув каблуками, он высоко над головой вскинул правую руку. Несколько человек в зале вскочили на ноги и ответили нацистским приветствием.

— Вчера моя собака подпрыгнула вот настолько, — сказал комик.

Этот человек знал о вероятных последствиях смелого жеста, но его чувство юмора перед лицом вероятной опасности обнажало тот неукротимый человеческий дух, перед которым в конце концов должна была спасовать тирания.

Летом 1936 года по пути в Америку мы проезжали через Германию. Незнакомца, занимавшего вместе с Бобом купе в поезде, на германской границе арестовало гестапо. Возможно, он был евреем или, может быть, как тысячи других, просто пытался бежать от деспотизма. Хотя в то время мы были еще детьми, мы догадывались о вероятном исходе этого ареста: тюрьма, а потом — смерть.

В Румынии у меня одно время была гувернантка, которая, как и наш друг в Телеаджене, являлась австрийской нацисткой. Так же как и он, она была полностью лишена чувства юмора. В отсутствие наших родителей мисс Анни постоянно убеждала нас в том, что Япония ни в коем случае не проиграет войну против Америки, поскольку она никогда не терпела ни одного поражения за всю свою историю. А немецкому народу, тем более в союзе с японцами и итальянцами, самой судьбой уготовано управлять всем миром. И нас нисколько не удивило, когда стало известно, что мисс Анни одержима клептоманией.