Чтение онлайн

Один за другим вваливаются они в церковь, гремя подкованными сапогами; пар валит у них изо рта — потому что теперь зима; они топают ногами, отряхивая снег, и сквозь открытую дверь мне мельком видится мрачное свинцовое небо и укрытые снегом могилы. Какими-то необъяснимыми ходами возникает у меня в голове мотив, который Гендель повенчал со словами «А где-то рядом хлебопашец праздный» [70] , и выбить его оттуда нет никакой возможности. Как дивно понимал этих людей старина Гендель!

Они слегка кланяются Теобальду, проходя мимо кафедры («Здешние люди очень почтительны, — шепчет мне на ухо Кристина, — они знают, как обращаться к старшим»), и занимают свои места на скамьях, установленных вдоль стены. Хористы карабкаются на галерею со своими инструментами — виолончелью, кларнетом и тромбоном. Сначала я только вижу их, потом и слышу, ибо перед началом службы исполняется гимн — какой-то дикарский напев, ископаемые остатки, если не ошибаюсь, некой литании [71] дореформаторской эпохи. Я слышал нечто вроде её отдалённого музыкального предка в церкви святых Иоанна и Павла в Венеции лет пять назад; и потом ещё — посреди серого Атлантического океана, в июльское воскресное утро, когда «ни ветр не дыхнёт, ни взыграет волна», так что эмигранты собираются на палубе, и их жалобные псалмопения вздымаются к сребристой дымке небес и разносятся по морской пустыне, уже навздыхавшейся до изнеможения, до невозможности вздыхать дальше. И ещё, пожалуй, можно услышать её в каком-нибудь лагере методистов, разбитом на Уэльских холмах; из церквей же она ушла навсегда. Если бы я был музыкантом, я бы взял эту мелодию темой для адажио какой-нибудь уэслианской симфонии.

Канули в прошлое кларнет, виолончель и тромбон, их дикарское музицирование — так и слышишь эти скорбные голоса из Иезекииля, нестройные, но бесконечно жалостные. Канул в прошлое деревенский кузнец, сей телец тучный васанский [72] , пугало детей; канул мелодический плотник; канул рыжеволосый богатырь пастух, ревевший усерднее их всех, покуда не доходили до слов «Пастыри стада пасут», и тогда скромность одолевала его, и он сбивался с тона и сконфуженно умолкал, как если бы это был тост за его здоровье. Они уже и тогда, когда я впервые увидел их, были обречены и предчувствовали дурное, но тогда порох их хоровой пороховницы ещё не иссяк, и они ревели: «И, пронзив ему ладони, к дереву прибили, и пронзили, и прибили, к дереву прибили», — но никакими словами не передать, что это было. Когда я был в бэттерсбийской церкви в последний раз, там стояла фисгармония, и играла на ней прелестная девушка, и её окружал хор школьников, и они пели библейские гимны на самый канонически правильный распев, и они пели псалмы древние и песнопения современные, и высокие ряды скамеек исчезли, да-да, и даже самоё галерею, на которой стоял когда-то хор, давно снесли как одну из тех безусловно предосудительных вещей, что напоминают людям о местах горних; и Теобальд был стар, и Кристина лежала под тисовыми деревьями на церковном погосте.

Но вечером того же дня я увидел троих древних стариков, выходивших, посмеиваясь, из диссидентствующей часовни — это, конечно же, были мои старые приятели кузнец, плотник и пастух. На их лицах светилось довольство, безошибочно говорившее, что они пели — не под старый добрый аккомпанемент виолончели, кларнета и тромбона, конечно, но всё равно пели — песни Сиона, а не эти ваши новые папистские штучки.

Гимн отвлёк меня, и только когда он закончился, я смог рассмотреть, что собой представляла конгрегация. Это были в большинстве своём фермеры — дородные, зажиточные мужики, пришедшие с окрестных ферм в радиусе до двух и трёх миль, кто в одиночку, кто с жёнами и детьми; яростные ненавистники папства и всего того, что кому-нибудь взбредёт в голову назвать папством; добрые и благонамеренные ребята, не выносившие всяческого рода теорий, консерваторы, чей идеал состоял в поддержании статус-кво, причём, пожалуй, с примесью любезных их сердцу элементов из старых добрых военных времён и с чувством обиды на то, что погода не вполне подчиняется их воле; только и мечтающие что о ценах повыше, да ставках работникам пониже, в остальном же тем более довольные, чем меньше происходит перемен; если не любящие, то, по крайней мере, допускающие все привычное и ненавидящие всё незнакомое; люди, которые пришли бы в одинаковый ужас как оттого, что кто-то стал бы при них сомневаться в истинности христианства, так и оттого, что кто-то стал бы при них осуществлять христианство на практике.

— Что может быть общего между Теобальдом и его прихожанами? — сказала мне Кристина, когда позже вечером мы сидели у них, и Теобальд куда-то отлучился. — Разумеется, нельзя роптать, но вы не поверите, как я страдаю оттого, что человека с такими способностями, как у Теобальда, забросили в такую дыру. Ах, если бы мы были в Гейсбери [73] , где живут А и Б, и В, и лорд Г, то я, знаете ли, не чувствовала бы, что мы живём в пустыне; впрочем, я думаю, всё к лучшему, — добавила она, немного посветлев. — Ведь епископ будет заезжать к нам всякий раз, как будет посещать здешние места, а будь мы в Гейсбери, он, глядишь, заезжал бы не к нам, а к лорду Г.

Пожалуй, я сказал достаточно, чтобы у читателя создалось должное впечатление о том, в какого рода место забросила Теобальда судьба и на какого рода женщине он женился. Теперь о его занятиях. Вот он тащится по щиколотку в грязи вдоль деревенских аллей и нескончаемых просторов заросших ржанкой пастбищ, чтобы посетить умирающую жену некоего подёнщика. Он окармливает её хлебом и вином со своего стола, и притом довольно щедро. Кроме того, по его мнению, он доставляет ей то, что он любит называть духовным утешением.

— Боюсь, сэр, что я попаду в ад, — хнычет больная. — О, сэр, спасите меня, спасите, сделайте так, чтобы я не попала в ад! Я не могу, сэр, я умру от страха, меня в холодный пот бросает, как подумаю об этом.

— Миссис Томпсон, — веско говорит Теобальд, — вы должны иметь веру в драгоценную кровь Искупителя. Только Он один может вас спасти.

— А вы уверены, сэр, — говорит она, глядя на него с тоской в глазах, — что Он меня простит? — Ведь я не была хорошим человеком — о, не была, не была! И если бы только Бог сказал «да», сам, своими устами, когда я спрошу, прощаются ли мне мои грехи…

— Так ведь они уже вам прощены, миссис Томпсон, — говорит Теобальд с оттенком суровости в голосе, ибо они уже ходили по этой дорожке не раз и не два, и вот уже добрых четверть часа он выслушивает стенания несчастной. Тут он прерывает разговор молитвой из требника «Посещение больных», и бедняжке, охваченной благоговейным ужасом, уже не до выражений беспокойства о состоянии своей души.

— Вы не могли бы сказать мне, сэр, — восклицает она жалостно, видя, что он собирается уходить, — ведь вы можете сказать, что нет никакого страшного суда и никакого ада? Я могу смириться с тем, что нет рая, сэр, но с тем, что есть ад, не могу, не могу!

— Миссис Томпсон, — внушительно возражает он, — умоляю вас не допускать ни малейших сомнений относительно этих двух краеугольных камней нашей религии, особенно в такой момент. Если мы и можем быть в чём-то уверены, так это в том, что однажды предстанем пред страшным судищем Христовым, и что нечестивые будут низвергнуты в огнь неугасимый. Усомнитесь в этом, миссис Томпсон, — и вы пропали.

Несчастная в пароксизме страха зарывает горящее лицо в платок, и поток слёз приносит ей, наконец, облегчение.

— Миссис Томпсон, — говорит Теобальд, уже взявшись за ручку двери, — держите себя в руках, успокойтесь. Прошу вас, вы должны поверить моему слову: в день страшного суда все ваши грехи отмоются добела кровью Агнца, миссис Томпсон. Ей-ей, — восклицает он в экстазе, — будь они так же алы, как Его кровь, но убедятся яко снег, яко шерсть агнца! [74] — И он со всех ног бросается прочь из смрадной атмосферы лачуги на чистый воздух. О, как он благодарен Богу, что всё кончилось!

Он возвращается домой с сознанием, что исполнил свой долг и доставил утешение религией [75] умирающей грешнице. В приходском доме его ожидает любящая супруга; она уверяет его, что не было и нет на свете священнослужителя, так заботящегося о благосостоянии своей паствы. Он охотно верит; у него природная склонность верить всему, что бы ему ни говорили, а кому же знать все обстоятельства дела, как не его жене? Бедняга! Он сделал всё, что мог, но что может рыба, вытащенная из воды? Он принёс хлеб и вино — да, это он может; он пойдёт туда снова и принесёт ещё хлеба и вина; день за днём тащится он по всё тем же заросшим ржанкой полям и в конце пути выслушивает всё те же мучительные слова о страшных предчувствиях, которые он изо дня в день заглушает, но не развеивает, и так изо дня в день, изо дня в день, пока, наконец, милосердное бессилие не сделает страдалицу равнодушной к своему будущему, и тогда Теобальд с удовлетворением отметит, что её душа успокоилась в мире с Иисусом.