Чтение онлайн

Annamaria undressed in a swoop. Pumping slowly he nailed her to her cross. Why try to solve a problem? Dissolve it! Fear not to be coward, a traitor, a renegade. In this respect you can quote children's conversation. In this i. universe of ours there is room for all, perhaps even need for all{101}.

Кто-то мне сказал, что я, работая в магазине, больше понимал людей, занятых долгими заботами. Это прозвучало как упрек. Можно подумать, я живу в Швейцарии и у меня нет других забот. Чья бы корова мычала, а твоя бы молчала.

Загляни, ты увидишь. У нас теперь другой разворот.

Казалось бы, чрезмерное внимание. Нет. Тут просто такая бумага.

Она скользит и это плохо.

But I like this «dissolve it». Just for the sake of European conversation it's splendid{104}.

Тут можно цитировать «Хабаровского резидента». Был разговор о светском разговоре. До сих пор жалею, что Дорошевич не читал «Она не арестована». Подлый поступок заключается в том, что если его объяснить, то придется ссориться. Лучше промолчать и забыть. О ком-то еще она готова опубликовывать и показывать, а о себе, видите ли, «я вам простила и не такое». Помню. В этом все и дело. Нужно сказать одну фразу. Трудно сказать одну фразу по другому телефону, но придется. Я бы не хотел, чтобы он защищал меня. Это меня будет связывать. Я с трудом смог наскрести доказательств того, на основании чего можно сказать «Пижоны, не смогли оценить таких достоинств». Впрочем, даже от Алика я не получил информации по существу. Это неинтересно. Я и сам могу догадаться или придумать лучше. На этот счет Феликс Круль правильно сказал:

— Ни одного слова от этого теоретика мы не слышали. Хоть бы сказал что-нибудь, чтобы поддержать свою репутацию оригинального мыслителя.

Впрочем, это надо от автора. Не Анатоль Франс. В глазах одной девочки он может как Бердяев или Питирим Сорокин, но целый день мрачно молчал и ничего от него не услышали. А тут шло состязание умов и даже остроумий и вдруг такое. Там был просто ерник и молодой, совсем дитя, чем и объяснялась привлекательность. На старости лет потянуло на младенцев. Возможно, «Трава пробивается сквозь асфальт». Но тоже уезжает или, по крайней мере, декларирует уезд. «Левой рукой все преступники пишут одинаково». Мнения синьора Убипатриа не спросили.

Да, кстати, как у него с женой агрономшей и бритвой? Видимо, уже все в порядке. Другой шеф, другая агрономша, другие проблемы. «Со лжами».

В этом театре он не народный артист. Тут простой визит требует напряжения. Если там было рассказано 120 анекдотов, то неудивительно, что незаметно наступило утро. Всю ночь сидел и рассказывал. В том шалмане ДВОЕ инвалидов, а она была третья. Правильное объяснение, спасибо за информацию. Ему же важно было показать свои картины. Разумеется, он был обижен. Мальчик из Пензы. Для маскировки и для рифмы она его назвала мальчиком из Перми. Там я знаю каждое дерево в лесу и каждый поворот на дороге. 2 года ходил и в том возрасте, когда все это запоминается на всю жизнь. Трудно теперь себе представить страх перед композитором из большого города. Прямо как будто к Бетховену собирался. Причем к тому Бетховену, который уже окружен шумом, громом славы через 100 лет. Шекспир в свое время был настолько неизвестный драматург, что никто с ним и не считался. Нет, какие-то другие грани. Коротко будут называть «Респуктобельные грани», потому что много опечаток. Великий поэт произвел впечатление неграмотного человека. Б.Слуцкий: «Я еще без поправок эту книгу издам». Была надежда. Ю.Айхенвальд: «Мои книги не увидят света». В этом смысле роман без вранья — как слава А.Мариенгофа для Ю.К.Олеши. Опять перепутали фамилию. Первая часть жизни генерала Бонапарта была посвящена постоянным напоминаниям — не Буонапарте, а Бонапарт. И не корсиканец, а француз. Я сразу почувствовал себя ирландцем.

О своей Ирландии он с горечью сказал: «Продал бы, но никто не покупает». Сами ирландцы почему-то называют — Джембо Джойс. Ну им лучше знать. Что такое «Оклахома»{105}, это еще нужно выяснить.

Мне его способ припоминания не нравится. А ты вспоминай своим способом. А тебя никто не заставляет. Уйдут все эти заботы, как слова о почерке, о бумаге, о том, какое сегодня число. Кстати, туда же относится и такое замечание, что рядом с чем нужно читать. Противно слушать. Такой неприятный запах.

— Он для меня все сделает.

Рядом с «Нотами» на Неглинной. Вот как раз у лаборанта и были возможности не только этим интересоваться, но и записать. Все смотрели в будущее, а он глядел в прошлое. Не такое уж большое сочинение, но подводило итоги тоже. Почему-то тоже считалось 4000 страниц. Страниц общей тетради, исписанных мелким бисерным почерком — да. А вот какое было основание для уничтожения «Литературных тетрадей», теперь абсолютно непонятно. Видимо, действовал принцип «покороче». «А мне что — паки, паки, да?» На самом деле понятней слово «паче»: тем паче! Но они всю жизнь говорили «Паки! Паки!» и только так их надо цитировать. Джакомо Темпаче — итальянский композитор. Даже игра в великих людей в 49-й комнате не обходилась без классовой борьбы. Краснов — не великий человек. Давай другую фамилию. Какой Врангель? Барон. Они оба барона. Ладно, одного возьмем.

Потом я заглянул в третий угол. Я избежал все-таки одной ошибки — да, но радости от того мало. Есть там кое-что: не поддается соединению. Нарушение самостоятельного плавания — да. Ничего кроме отвращения к переплетам синего цвета — да. Такой корабль — почти бригантина. Бригадный генерал поморщился: «Куда девалась Гертруда Стайн 1943 года?» Ее заляпал грязью доцент Кашкин, но она видала еще и не такое. Нам не страшна Вирджиния Вульф.

«Тексты и поводы для текстов» — для книжного человека, конечно, важней, чем полемика с журналистом, получающим самый высокий гонорар за строчку репортажа, хотя ему важней иметь репутацию коротко пишущего человека. А еще важней — легенда о храбром мужчине. Тут мисс Ротшильд{106} — самый главный враг и клеветник и пасквилянт: она подрывала репутацию великого писателя и храброго человека. Сильвия Бийч этому не верила: «Завистников много, всегда много завистников».

Ожидание тайного удара в плавательном бассейне давно кончилось. На даче живут чужие люди. Читатель немецких книг о природе умер. У меня телефонов других номера, я тоже не хочу умирать, но два слова сказать некому. Нет у меня таких телефонов. Это как в троллейбусе, омываемом водой возле ресторана «Узбекистан» в день наводнения на Неглинной. Лодку нужно вызвать. А я могу только позвонить домой, но зачем? Зачем так рисковать. Зачем такие жертвы. Кроме того, действительно нужно снимать штаны. Они в трусах подходят к телефонной будке. А я могу заработать радикулит до конца жизни. Но самое главное — если еще 45 минут, мне придется. Тут уж ничего не поделаешь. Это можно сделать просто. Зайти по пояс в воду и сделать вид. Да. Так и придется сделать.

Единственный удовлетворенный зритель — это клевета на Жванецкого. Почему-то нет клеветы на Настроева{107}. Их там трое, поэтому легко кивать с Ивана на Петра. Перейди на попа Федота, с попа Федота на Якова, с Якова на всякого. Я так и сделал. Но меня обманули в магазине.

Tragicomical. «Tragi» for you, comical for everybody else. And what I told you?{108}

Just the way to do it. To collect all quotations which prove — the scale of scolding and blaspheming is unlimited. But TWENTY GOOD WORDS are difficult to be found. And what I told you?{109}

Еще одна цитата из «Ламмермурской невесты» и как будто бы всё. Можно не полемизировать с Вагнером{110}.

The legitimate assertion of personal dignity — just what Boris Shalypin was doing, of course. Not yesterday that was begun, not tomorrow it will be ended{111}.

Разумеется мура такая. Приблизительно так было с текстом для разрезки. И «Озеро в жаркий день» приятно вспомнить на морозе. Тут были странные заскоки.