Чтение онлайн

Он говорил на безукоризненном английском. «Радха Чаран Дас», — представился мой собеседник. Это был тот самый мудрец, которого я искал. «Но люди зовут меня Рамеш Баба», — добавил он. Мы еще немного поговорили и вышли наружу. Солнце садилось, и пылающее закатное небо заливало холмы и долины золотисто-малиновым сиянием. Когда на безоблачном небосклоне появились звезды, а воздух стал прохладным, примерно с десяток ребятишек из соседней деревни собрались на развалинах этого древнего святилища. Маленькие и худенькие, в изодранной одежонке, они со всех сторон обступили Рамеша Бабу, а он взял фисгармонию и под ее аккомпанемент запел классические раги. Божественные звуки полились из его уст, и дети принялись подпевать и безудержно танцевать, подчиняясь все убыстрявшемуся темпу музыки. Один мальчуган двумя деревянными палочками стучал в какой-то народный инструмент, типа барабана, другой ударял в металлический гонг деревянным молотком, а остальные отбивали ритм на латунных тарелочках. Они танцевали под звездным небом на этом пустынном холме и высокими, звонкими голосами славили Господа. Когда их энтузиазм достиг наивысшей точки, Баба поднялся со своего места и тоже принялся грациозно пританцовывать. Было видно, что он находится в трансе. После того как киртан подошел к бурному финалу, Рамеш Баба сел и запел медленную, бередящую душу песню. Последние звуки ее растаяли в темноте, но все молчали в оцепенении, боясь нарушить священную тишину.

Мальчик лет семи ухватил мою руку своей маленькой ручонкой и потащил на крышу, где они вместе с приятелями соорудили собственный алтарь, похожий на небольшой шалаш из вязанных пучков соломы. Внутри стояла картинка: Господь Кришна обнимает теленка. Черные, как смоль, глаза малыша радостно блестели в лунном свете. Горделиво улыбаясь, он объявил мне дрожащим от восторга голосом: «Это — мой Бог!» Я поразился тому, с какой убежденностью были произнесены эти слова. Шутливо дернув меня за руку, он убежал играть с другими мальчиками, а я остался стоять, потрясенный. Слова этого мальчугана шли из самого сердца, и в них не было ни тени тщеславия, ревности или высокомерия. Даже редкие души, посвятившие всю свою жизнь духовной практике и изучению священных писаний, могут только мечтать о такой вере. Я вспомнил слова Иисуса: Если не станете, как дети, не войдете в Царствие Небесное. Рядом с этим ребенком я ощущал себя, в лучшем случае, агностиком. Пристыженный, я смотрел на изображение Кришны и молился: О мой Господь, суждено ли мне когда-нибудь обрести такую же веру?

Сакхи Шаран Баба, единственный сосед Рамеша Бабы, рассказал мне о его жизни. Рамеш Баба родился в Аллахабаде, в городе, где проводится Кумбха-мела. Еще ребенком он прекрасно изучил санскрит и философию, а в двенадцать лет получил национальную премию на Всеиндийском музыкальном конкурсе, покорив всех своим голосом. Но, несмотря на блестящие перспективы, тяга к духовному побуждала его убегать из дому и пытаться вести жизнь садху. Каждый раз, когда он сбегал, родственники находили его и возвращали домой. В подростковом возрасте он уже так хорошо знал писания и мог так интересно говорить, что послушать его проповеди приходили тысячи людей. «Но он оставил все, чтобы поселиться в этом безлюдном месте», — завершил свой рассказ Сакхи Шаран.

В один из тихих вечеров, когда мы сидели при мерцающем свете керосиновой лампы, я спросил у Рамеша Бабы, почему он оставил свою столь успешную карьеру проповедника. В ответ он лишь возвел глаза к небу, всем своим видом давая понять, что ему неинтересно говорить о себе. «Но раз уж ты спросил, — сказал он, — мне следует ответить». Он потупил взор: «Мои проповеди посещали тысячи людей, но сердце мое тосковало по любви к Шри Радхе. Она звала меня». На лицо Рамеша падали мерцающие отблески золотистого пламени лампы. Вглядываясь в пламя, он продолжил: «Поэтому я оставил карьеру проповедника и отправился во Вриндаван, где на холме Говардхана обрел гуру. Потом я пришел сюда. Это было в 1950 году. Мне тогда только исполнилось шестнадцать лет. В те времена здесь были джунгли, населенные дикими зверями, а на вершине той горы, где мы сейчас сидим, прятались убийцы и воры. Двадцать один год я живу здесь, медитируя на имя Шри Радхи».

С годами к Рамешу Бабе пришла слава. Люди стали почитать его как одного из самых святых людей во всем Вриндаване. Его мать, овдовев, переселилась в хижину у подножия горы, чтобы быть поближе к единственному сыну. Она вела суровую жизнь подвижницы, посвятив всю себя поклонению Богу.

На горе, где жил Рамеш Баба, не было ни электричества, ни канализации, ни водопровода, ни пищи. Воду мы с Сакхи Шараном набирали внизу из пруда. Обратный путь с полными ведрами под палящим солнцем вверх по крутому склону требовал неимоверных усилий, и на каждой ступени мы останавливались, чтобы перевести дух. Затащив ведра на вершину, мы обычно спускались вниз с обратной стороны горы в небольшую деревушку Манпур, где ходили от дома к дому, прося подаяние.

Однажды, когда мы постучались в какой-то дом, мать семейства стала трубить в раковину, созывая всю семью вернуться с полей, где они трудились. Вскоре вся семья была в сборе, и в нашу честь они хором исполнили прекрасный киртан. Отец играл на фисгармонии и вел киртан, его сын лет десяти искусно стучал в долах, двусторонний барабан, другой малыш подыгрывал на ручных тарелочках, а вся женская половина хлопала в ладоши и радостно пела. Спустя двадцать минут, когда киртан кончился, они поместили перед моим напарником священное писание и потребовали прочитать что-нибудь из этой книги. Сакхи Шаран Баба говорил около пятнадцати минут на местном диалекте, в то время как вся семья внимала ему, ловя каждое слово. Потом мать семейства положила в наши чаши для подаяния толстые враджа-роти, и мы возвратились наверх, чтобы разделить трапезу с Рамешем.

Но мир так устроен, что, чем больше нас почитают и любят одни, тем больше ненавидят другие. Неподалеку орудовала шайка жестоких бандитов, и несколько местных жителей, которым не нравилась растущая популярность Рамеша Бабы и его громкие киртаны, натравили бандитов на него. В одну из тихих ночей мы сидели на крыше, как вдруг я заметил крадущихся по горе людей. Все они были вооружены ружьями и ножами и направлялись прямо к нам. Я знал, что в таких безлюдных местах человеческая жизнь не стоит и ломаного гроша, а на закон никто не обращает внимания. С искаженными злобой лицами бандиты окружили нас, недвусмысленно давая понять, что готовы на месте перерезать нам горло. Их главарь вышел вперед — лохматый, устрашающего вида верзила в засаленных одеждах. Довершали картину его черный шарф, обмотанный вокруг головы, густые усы и гнилые зубы.

«В этих местах мы — закон, — прорычал он. — Прекращайте петь или прощайтесь с жизнью! Убить вас — все равно что раздавить комара!»

Баба продолжал спокойно сидеть, не проявляя никакого интереса к происходящему, пока шайка не убралась восвояси. На следующий вечер один из последователей Бабы из соседней деревни рассказал нам, что бандиты угрожали уничтожить и его семью. Я знал, что убийства в этих глухих лесах — дело обычное. Но Рамеш Баба не проявлял никакой тревоги. «Я повторяю имена Бога и пою киртан, исполняя волю святых людей и писаний, — сказал он мне. — Главное, чтобы Господь был доволен мною. А так, мне все равно, что со мной сделают». Баба, как ни в чем не бывало, продолжал каждый день петь киртаны. Я понял, что подобная убежденность — это качество, которое необходимо взрастить мне, чтобы сердце мое стало сосудом, способным вместить все то, о чем я молился. Да, у Рамеша Бабы был идеал, ради которого он жил и за который готов был умереть.

Мы спали прямо под звездным небом на цементной площадке возле храма Однажды я обратил внимание, что Рамеш лег спать, положив рядом палку длиной с метр. Обуреваемый любопытством, я сел и спросил: «Раньше я никогда не видел, чтобы Вы спали с палкой, Баба. Что-то случилось?»

Невозмутимым голосом он отвечал. «Да, из деревни передали, что неподалеку объявился леопард-людоед. Он уже загрыз несколько коров и местных жителей». Затем, слегка нахмурясь, он приподнял палку. «Этим вечером люди видели, как леопард поднимался на нашу гору. Вот я и держу эту палку для защиты». Все это он говорил с таким выражением, словно речь шла о прогнозе погоды на завтра.

Опять пришла моя очередь удивляться: «А как может защитить от дикого леопарда эта маленькая палка?»

«Да никак, Кришнадас. Защитить может только Господь, — он сладко зевнул и уже с закрытыми глазами в полудреме закончил свою мысль. — Тем не менее наша обязанность — показать Кришне, что мы делаем все, что зависит от нас». Успокоенный его верой, я крепко спал той ночью. И Господь действительно защитил нас.

Вскоре я покинул Ман-Гарх, однако время от времени я возвращался туда, чтобы пожить с Рамешем Бабой. Во время жаркого индийского лета температура воздуха на вершине горы, где обитал Баба, доходила до пятидесяти градусов по Цельсию. Зима же была холодной, с заморозками. У Рамеша Бабы не было ни вентилятора, ни обогревателя, однако он продолжал спокойно повторять святое имя Бога, медитируя на Кришну днем и ночью. На горе не было никаких удобств, и отправление естественных потребностей предполагало прогулку в лес с небольшой железной чашей с водой. Присев на корточки, мы справляли нужду, а затем омывались принесенной водой. Завершался весь процесс полным омовением в пруду. Так отправляли свои естественные потребности практически все садху, с которыми мне доводилось встречаться в моих странствиях по Индии. В большинстве случаев местные свиньи, своего рода представители санитарной службы, жадно накидывались на свежие испражнения и с удовольствием пожирали их.

Одним осенним днем, страдая от приступа дизентерии, я присел на корточки в кустах, чтобы ответить на жестокий зов природы. Меня лихорадило, и болезнь подтачивала мои силы, а тут, ко всему прочему, я вдруг увидел огромную змею, которая ползла из кустарника прямо на меня. Змея — желтая с зелеными пятнами — была около двух метров в длину и сантиметров пять в диаметре. По треугольной форме ее головы я понял, что она ядовита. Рептилия немигающим взглядом уставилась на меня и, немного подумав, обвила свое холодное тело вокруг моей ноги. Расположившись на отдых, она замерла. Замер и я. Боясь сделать вдох, я говорил себе так: Конец может прийти в самый неожиданный момент. Но неужели я умру такой бесславной смертью? В отличие от Рамеша Бабы, который не испытывал страха перед смертью, я боялся ее. Бешено колотящееся сердце и мечущийся ум показали мне, насколько мне еще далеко от того, чтобы по-настоящему предаться Господу.