Чтение онлайн

– Да, – ответил я. Эту историю он рассказывал мне много раз.

– Двух стражников я мигом лишил голов, затем вонзил меч в сердце третьего. Четвертого я хотел пощадить, он был юнцом, напуганным и вовсе не собиравшимся мериться со мной силами, но мне не оставили выбора. Поэтому он тоже утратил голову. Но награда стоила того – еще засветло твою мать отдали мне.

– И произошло это в Охриде [59] , – сказал я, ибо в том городе отец и мать познакомились.

– Нет, – возразил он, глядя вниз, на песок. – Не в Охриде. В Каппадокии.

– Каппадокия в Оттоманской империи, отец. В такую даль ты никогда не заезжал.

Он улыбнулся, погладил меня по щеке и покачал головой, словно это я что-то напутал.

– В Каппадокии, говорю же, – настойчиво повторил отец. – В какие только дальние страны я не ездил. Как и ты, сын мой. А теперь моим путешествиям, кажется, пришел конец, но ты еще много где побываешь. Ты никогда не удивлялся своим воспоминаниям? Не снились тебе разом прошлое и будущее, не видел ли ты то и другое совершенно отчетливо? – Подавшись вперед, он схватил меня за запястье, на миг к нему вернулась прежняя грозная мощь, и он крепко сжал мою руку. – Твоя тень падает за тобой и перед тобой, пока ты стоишь между этими двумя соперниками, а на глазах у тебя маска.

Холодок пробежал по моей спине, нечто потустороннее в голосе Марина подействовало на меня угнетающе. Невыносимо было слушать его бредни, и я встал, взял инструменты и опять зашагал к городским стенам, подобрав по пути отвалившийся кусок скалы. Положив камень на ладонь, я, орудуя резцом и молотком, наспех вырезал лицо Марина, а закончив, сдунул с камня пыль и поднял его повыше к свету. Не самая изящная из моих работ, но портретное сходство неоспоримо.

– Видишь, отец? – сказал я, возвращаясь к Марину. Он сидел, завалившись набок, словно его одолела дремота. – Разве это не лучше сражений? Этот камень еще долго будет здесь лежать, целую вечность после того, как мы оба превратимся в прах.

Я протянул ему камень, окликая его по имени снова и снова, хотя слезы уже текли по моему лицу. Наконец я разжал пальцы, и камень упал на землю, потом я собрал инструменты, уложил тело отца на круп моего коня и потихоньку отправился обратно к нашему дому, где вскоре мы всей семьей приступили к погребальным обрядам.

Похороны состоялись до захода солнца, и когда душа моей матери устремилась прочь, в неведомое, меня обуяла тоска при мысли, что я больше никогда не увижу ни матери, ни отца, скончавшегося несколькими месяцами ранее. Их тела легли в одну и ту же землю, их ссоры более не слышны, их кости перемешались, чтобы с помощью почвы и червей обрести новые формы жизни. Когда саван матери исчез под покровом глины, песка и грязи, моя сестра Адриа привлекла к себе внимание душераздирающим плачем и причитаниями. Упав на колени, она рвала на себе одежду и волосы, дабы никто не ушел с похорон, не оценив глубины ее горя. Мужа Адрии, который мог бы ее успокоить, среди нас не было. Супруг так исхудал за последнее время, а его кости так выпирали из-под кожи, что на него страшно было смотреть. Будто скелет пытался вырваться из полупрозрачной оболочки. Пришлось моей жене Калише поставить сестру на ноги и утешать ее, пока та не унялась. Поведение сестры я счел постыдным, ведь она слишком часто была причиной раздоров между нашими родителями, и именно Адриа накануне затеяла свару с матерью столь безобразную, что мать, потеряв самообладание, упала в обморок и сильно ударилась головой о каменный пол. Боль вынудила ее лечь в постель; ошеломленная, подавленная, она что-то бормотала бессвязно, а ночью покинула нас навсегда – тоскливый конец жизни, исполненной любви и доброты. Поводом для перебранки стала гулявшая по рынку сплетня – якобы Адриа непристойно заигрывала с внуком одного из друзей нашего покойного отца, юнцом, у которого усы только начали пробиваться. Адриа не отпиралась, наоборот, вроде бы даже гордилась тем, что сумела соблазнить паренька.

Хотя моя естественная привязанность к сестре не иссякла, я давно освободился от иллюзий на ее счет, и не в последнюю очередь потому, что Адриа ополчилась на мою жену. Когда я привез Калишу в Теотиуакан [60] , с первого мгновения сестра обращалась с ней как с человеком, которому нельзя доверять, и, не жалея сил, норовила напакостить ей. Поначалу Адриа действовала вкрадчиво – к примеру, будто невзначай называла Калишу именем моей первой жены, либо не оставляла ей места за столом, когда готовила на всю семью, – но со временем стало очевидно, что этими мелкими проявлениями тирании Адриа стремилась унизить мою вторую жену. Ревнивый характер сестры давно тяготил меня, к тому же у нас имелись общие мрачные тайны, и мне начинало казаться, что лучше бы нам отдалиться друг от друга.

– За что она меня так ненавидит? – спросила Калиша, когда мы однажды вечером шли по Дороге мертвых к Пирамиде Солнца.

Постройка эта насчитывала века, и мне нравилось воображать, как мои предки волокут камни под заботливым присмотром Серро-Гордо [61] , подбадривая себя мыслью, что потомки будут любоваться плодами их трудов до скончания времен. Цветные рисунки на камнях изображали пантер, змей, крокодилов, а также неведомых мне животных, и всякий раз, когда я прижимал ладонь к камню, мне чудилось, будто я проникаю в самую суть жизни ушедших поколений.

Однажды, забравшись на вершину Серро-Гордо, я глазел на простиравшийся внизу город. Должно быть, палящий зной вкупе с пустым желудком подшутили надо мной, заморочив мне голову причудливыми видениями. Картины, мерцавшие у меня перед глазами, казались столь подлинными, что солнце взошло и закатилось дважды, прежде чем дурман начал рассеиваться. Но сперва я ощутил, как на меня снисходит дух Сыча-Копьеметателя, и с тех пор каждый раз, когда вдохновение покидало меня, я приходил сюда в надежде сподобиться еще одного откровения, но, к моему разочарованию, ничего подобного больше не повторилось.

– Так чем же я могла досадить ей? – спросила Калиша.

– Дело не в тебе. – Я поднес ее ладонь к губам и поочередно поцеловал все пальцы.

Пробегавший мимо нас мальчишка захихикал, увидев, как мы нежничаем на людях, а когда я топнул ногой, малец с воплем бросился наутек.

– Характер у нее испортился еще в детстве. Она много чего себе позволяла…

– Например?

Я колебался. Иметь секреты от жены мне не хотелось, но я загодя решил не посвящать ее в некоторые из наиболее ужасающих происшествий в моей жизни.

– Нрав у нее тяжелый. И она терпеть не может чьего-либо превосходства. А к тебе придирается, думаю, потому что всегда завидовала женщинам, которых я любил больше, чем ее.

– С Лариа она была такой же грубой?

– Нет, – покачал я головой. – Впрочем, после нашей свадьбы Лариа прожила всего несколько часов, и у Адрии просто не было возможности встрять между нами. Но давай лучше выбросим все это из головы. Она не сможет навредить тебе, любимая, никоим образом. Никто не сможет. Пока я дышу.

Приободрившейся моя жена, однако, не выглядела. Добродушная Калиша ненавидела распри и страдала от того, что злоба моей сестры всегда была направлена на нее, хотя она трудилась с утра до ночи, стараясь завоевать расположение моей семьи. Верно, Адриа обладала бесспорным превосходством над моей женой – она была матерью шестерых детей, тогда как мы с Калишей пока не произвели на свет ни одного ребенка. Порой мы загорались надеждой, когда живот Калиши начинал набухать, но каждый раз в таких случаях она просыпалась среди ночи, потому что кровь текла по ее ногам, и мы теряли ребенка, не увидевшего даже рассвета.

– Брат, ты должен быть доволен своим выбором новой жены, – обронила недавно Адриа, сидя у нас в гостях, и, взглянув на нее, я насторожился в ожидании какого-нибудь заковыристого оскорбления.

– Я и доволен. – Мне пришлось напрягать голос, чтобы она меня услышала поверх шума и гама, производимого моими племянниками и племянницами; о хороших манерах они понятия не имели и походили на стадо животных, что разводят на скотных дворах. – Почему ты заговорила об этом именно сейчас?

– Потому что жизнь протекает много спокойнее, когда тебя не окружают орущие дети. – Взмахом руки сестра указала на свой буйный выводок. – Что ни говори, но бесплодная пашня добавляет семейной жизни безмятежности.