Чтение онлайн

В устье восточного рукава Колымы, которая здесь в ширину 23 версты, находится плоский, голый и столь низменный остров, что зимой он совершенно равен с горизонтом реки. На южной оконечности его построены два балагана или сарая, вроде описанных выше поварен, отстоящие один от другого почти на полверсты и служащие защитой от сильных морских ветров жителям Нижне-Колымска, когда зимой посещают они сей край для рыбной ловли и охоты, — это подобие человеческого жилья называется Сухарное. Верст за 50 исчезают даже мелкие, стелющиеся кустарники, которые до сих мест иногда еще попадаются. Здесь глазам представляется необозримая снежная равнина, и ужасное однообразие прерывается только кое-где выставленными ловушками песцов. Со временем привыкнешь ко всему, но первое впечатление при виде необъятного пространства земли, покрытого саваном снегов, ни с чем не может сравниться; даже радуешься, когда ночь, покрывая все темнотой, производит хоть какую-нибудь перемену.

Еще не достигли мы Сухарного, как уже совершенно смерклось. Мы никак не могли рассмотреть занесенных снегом балаганов и, вероятно, проехали бы мимо, если бы нам не указали место их искры, к счастью вылетавшие из труб вместе с дымом. Измученные собаки повернули в сторону, без принуждения побежали скорее и остановились у снежного бугра, где проводник уведомил нас, что мы приехали к первому Сухарному балагану. Пока я осматривался во все стороны, ища чего-нибудь похожего на человеческое жилище, к великому удивлению моему, вылезли из-под снега один за другим наши три казака, посланные вперед с дорожными нартами. Они провели нас сквозь отверстие, вырытое в снегу ка подветренной стороне, в балаган вышиной около двух аршин, где с радостью нашли мы горящий огонь. Согревшись и подкрепив себя хорошим ужином, мы провели ночь в нашей снежной пещере очень хорошо, несмотря на то, что она была наполнена густым дымом, который набивало сильным ветром.

Весь следующий день занимались мы размещением наших вещей и припасов по нартам и другими приготовлениями к путешествию. Наша поездка была довольно различна от обыкновенных путешествий, а потому, кажется, не лишнее будет сказать несколько слов о нашем снаряжении. Мы взяли с собой коническую палатку из оленьих кож, два топора, карманный фонарь с двумя восковыми свечами, железную плиту для раскладывания на ней огня, железный треножник, чайник и котел; для каждого из нас несколько белья и медвежью шкуру вместо тюфяка и для каждых двух человек одеяло из двойных оленьих шкур. Из инструментов взяли мы два хронометра, одни секундные часы, два секстана с искусственным ртутным горизонтом, спиртовой термометр, три пель-компаса, из коих один с призмой, зрительную трубу, телескоп, веревку с означением футовой меры и еще некоторые мелочи. Провианта для пяти человек на один месяц было приготовлено: 2 1/2 пуда ржаных сухарей, 1 1/2 пуда говядины, 10 фунтов сухого бульона, 2 фунта чаю, 4 фунта сахару-леденцу, 8 фунтов крупы, 3 фунта соли, 39 рюмок крепкой водки, 12 фунтов табаку и 200 штук лучшей копченой юколы. На каждом из нас одежда состояла из парки, довольно широкой кухлянки, больших меховых сапогов (торбасы), такой же шапки и рукавиц; все было сшито из оленьих шкур. Для корма собакам запасли мы 790 шт. большой муксуновой юколы, 1200 шт. юколы и 2400 шт. свежих замороженных сельдей. Сельди помещались главнейше на провиантных нартах, но часть запасов положили мы и на дорожные. Каждый из нас имел ружье, 50 патронов, пику и на правой стороне, привешанные к кушаку, большой нож и огниво. Нарты нагружались во всю длину, по возможности равномерно, и когда имели полный груз (около 25 пудов), то накрывались кожаным одеялом и так крепко стягивались ремнями, что сани и груз составляли как будто одно целое и могли падать, даже вверх копыльями, не вываливая поклажи. В середине по длине наших узких саней, садился боком или придерживался только вожатый, опираясь ногой на полоз нарты, в ежеминутной готовности соскочить и привести нарту опять в равновесие, когда она слишком раскатывалась или когда угрожала ей какая-нибудь опасность. Для того держал он в руке протянутый вдоль по саням и к ним прикрепленный ремень и, кроме того, имел в руках так называемый оштол или прудило — довольно толстую палку, обитую железом на одном и обвешанную колокольчиками на другом конце, которой управлял собаками, останавливал их, а иногда подпирался. Точно так же балансируя, сидели и мы с Козьминым каждый на своей нарте, за проводником, в беспрестанной готовности соскочить, поддержать и привести в равновесие нарту, что при неровной дороге очень часто случалось. Несмотря на то, что каждая из нарт имела груза до 25 пудов, они так легко скользили по крепко замерзшему снегу, что одной рукой без большого усилия можно было передвигать их с места на место, и собаки наши при хорошей дороге делали от 10 до 12 верст в час. 21 февраля было 26° холода; к полудню уменьшился он до 14 1/2°. Солнце стояло очень низко, но Козьмину удалось, с помощью искусственного ртутного горизонта, взять полуденную высоту солнца, которая показала, что мы находились под 69°31 22» широты. Тригонометрическим измерением от Нижне-Колымска до Сухарного найдено, что Сухарное лежит под 161°43 41» долготы, к востоку от Гринвича. Полуденная тень давала 13 1/2° восточного склонения путевого компаса.

22 февраля рано поутру, перед рассветом, отправились наши нарты с провиантом к Малому Баранову Камню, [147] отстоявшему на 41 версту, где стояла поварня; там намеревались мы провести следующую ночь. Ужасный вой, какой собаки обыкновенно подымают в минуту отъезда, разбудил нас. Мы приготовились к дальнейшему пути, я в 9 часов утра оставили наши, несколько нагревшиеся, балаганы. По назначенному для поездки порядку, моя нарта всегда находилась впереди, а Козьмин на своей нарте заключал шествие. Каждый из нас замечал направление пути, и по скорости бега собак, которую мы изучали в Нижне-Колымске, [148] определял расстояние одного пункта от другого. Наши наблюдения, по вечерам сравниваемые одно с другим и записываемые, составляли главные данные для начертания карты берегов.

Сокращая дорогу, мы не огибали Медвежьего мыса, а поехали прямо через перешеек, соединяющий его с твердой землей. Снег был гладок и крепок; собаки бежали очень скоро, и нарты наши, несмотря на балансирование седоков, часто опрокидывались. В половине четвертого часа по полудни достигли мы поварни, лежащей на берегу маленькой речки, где нашли совершенно сохранившийся деревянный крест, поставленный в 1787 году экспедицией капитана Биллингса. Нарты с провиантом, выехавшие двумя часами ранее, но запряженные не столь сильными собаками, прибыли к поварне после нас. Море казалось отсюда совершенно гладким: густой туман застилал северный край горизонта.

Мы нашли поварню совершенно наполненную снегом и льдом и их надлежало выгребать, чтобы нам поместиться. Слишком трудно и медленно было производить такую работу через отверстие, служащее дверью; мы сняли бревна, составляющие крышу, соединенными силами выбрасывали снег во все стороны. Менее нежели через час жилище наше было готово, крыша настлана, в середине разложен огонь, и мы спешили поселиться.

К несчастью, поварня была так тесна, что только четверо нашли в ней место, и те лежали столь близко к огню, что искры беспрестанно осыпали их шубы, сапоги и одеяла. Остальные семеро из нас должны были довольствоваться палаткой, которая хоть была не так тепла, но зато совершенно суха, а сквозь бревенчатые стены поварни ручьями лилась вода от тающего снега и льда.

Вечером по обыкновению занимались мы сравниванием и приведением в порядок сделанных нами наблюдений, и к великому удовольствию нашему, они совершенно согласовались как с точными наблюдениями сей части берега, сделанными капитаном Биллингсом, так и с составленной по ним вице-адмиралом Сарычевым картой, а тем совершенно убедили нас в достаточности и надежности принятых нами правил измерения.

До сего места морской берег почти совершенно плоский, и только некоторые выдающиеся мысы образуют крутые и скалистые возвышения. Правый берег Колымы, состоящий большей частью из черного шифера, был покрыт наносным лесом. Мы видели в 14 верстах от Сухарных балаганов выстроенную в 1739 году лейтенантом Лаптевым на возвышении деревянную башню для указания входа с моря в устье реки.

На следующий день с рассветом продолжали мы путь. Погода была ясная и приятная. При легком юго-западном ветре термометр поутру показывал 27°, в полдень 23°, к вечеру 26°. Мы ехали довольно скоро по гладкому льду вдоль морского берега, который становился все круче и обрывистее. Проехав 42 версты, остановились мы недалеко от Большого Баранова Камня в поварне: она была гораздо просторнее прежней, но зато не так прочно выстроена. Однакож, согревшись чаем и хорошим супом и закутавшись в дорожные платья под толстым меховым одеялом, провели мы ночь очень хорошо, не слишком чувствуя холод.

Во время пути удалось мне взять полуденную высоту солнца и найти, что довольно значительный мыс у Малого Баранова Камня лежит под 69°41 49» с. ш., и по нашему счислению под 163°20 в. д. Мы видели на горах много замечательных утесов, из коих иные представляли вид развалин древних огромных зданий, а также исполинских людей и зверей; капитан Сарычев упоминает о сих утесах в своем путешествии. Впоследствии буду я иметь случай говорить о таком странном образовании приморских скал здешних.

24 февраля отправились мы в путь при 25° холода; впоследствии увеличился он до 28°. Гористый мыс Большого Баранова Камня, довольно далеко вдавшийся в море, оставили мы к северу и проехали через узкую полосу земли, за ним лежащую, где к востоку от мыса впадает в море маленькая речка; устье ее, по сделанному нами полуденному наблюдению, лежит под 69°38 21» с. ш. и 164°26 счислимой долготы. Склонение путевого компаса было 17° восточное. С сего пункта берег принимает совсем другой вид: утесистые скалы исчезают, и совершенно плоское прибрежье покрывается только кое-где круто-обрывистыми возвышениями. К югу, в некотором расстоянии от берега, видна высокая цепь гор: она, по-видимому, тянется от NtW на StO.

Проехав 34 версты, достигли мы небольшой речки: прозрачный лед ее обещал нам чистую, хорошую воду; на берегу нашли мы множество наносного леса, а потому остановились и раскинули палатку, предполагая здесь переночевать. Тут предел, до которого туземцы доходят иногда, гоняясь за зверями, но с 1765 года, после путешествия Шалаурова, никто из русских не посещал сей части Ледовитого моря.

Намереваясь оставить здесь часть взятого нами провианта в запас на возвратный путь и для уменьшения числа нарт, мы выстроили так называемую сайбу, где могли обезопасить наши вещи ют песцов и росомах, здесь водящихся во множестве. Мы врыли в снег вертикально четыре столба, каждый около 9 футов вышины; на них укрепили бревенчатый ящик, положили туда наши запасы и покрыли все бревнами и снегом. Между тем в несколько минут была раскинута наша палатка. Шесть тонких длинных шестов воткнули в снег и верхние концы их связали; потом обтянули все легким, из оленьих шкур сшитым, покрывалом, и таким образом составилась коническая палатка в 10 футов вышины и несколько более 12 футов в поперечнике основания. Вверху палатки оставили маленькое отверстие для дыма: в середине, на железной плитке, разложили мы огонь; на нем мы варили пищу, и он согревал нас, хотя вместе с тем наполнял всю палатку густым едким дымом, отчего глаза наши очень страдали. Вместо двери, на подветренной стороне палатки оставили мы небольшое отверстие, завешанное оленьей шкурой. При бурной погоде, в сих странах обыкновенно господствующей, воздушное жилище наше было в беспрестанном движении и нагибалось то на ту, то на другую сторону, что нас нимало не беспокоило; гораздо неприятнее бывало, когда ветер срывал всю палатку. Но и к тому привыкли мы впоследствии и, покрывая внешние стороны палатки до некоторой высоты снегом, вовсе отклоняли такое неудобство.

Когда палатка была раскинута, все с нетерпением ожидали, пока закипит чайник, наполненный снегом или льдом, потому что чай был приятнейшей и подкрепительной для нас пищей. После двух чашек являлись жизнь и веселость в онемевшем от холода обществе. Замечательно, что мы так любили наше ароматическое питье и вкус его был нам так приятен, что, вместо обыкновенной пропорции — по три куска сахару на чашку, мы пили целый вечер от 10 до 12 чашек с одним куском леденца. Иногда присоединяли мы к тому ржаные сухари, либо отличный кусок юколы. Между чаем и ужином выходили наши проводники к собакам, привязывали их для того, чтобы, привлеченные следами зверей, они не разбежались ночью, а притом давали каждой назначенную долго корма.